No graphic -- scroll down
 Лев Тихомиров   О недостатках конституции 1906 года

О недостатках конституции 1906 года

Предисловие

Настоящая брошюра представляет собой содержание сообщений, сделанных мною 4 июня 1907 года в санкт-петербургском "Клубе умеренных и правых" и затем 15 июля - в московском "Монархическом собрании".

Между двумя этими чтениями была незначительная разница лишь в том отношении, что в "Клубе умеренных и правых" я подробнее раскрывал юридические несообразности законов 1906 года, а в московском "Монархическом собрании" подробнее остановился на национальной дезорганизации, ими производимой. К сожалению, на обоих чтениях недостаток времени принудил меня лишь слегка упомянуть о чисто кодификационных недостатках этого законодательства, которые так велики, что уже сами по себе требовали бы серьезного пересмотра нынешнего Первого тома Свода Законов.

На коренную основу слабости этой конституции, то есть на непонимание значения Верховной власти в государстве, я уже раньше обращал внимание России и правительства путем печати ряда статей в "Колоколе", "Московских ведомостях", в "Московском голосе", "Свете" и особенно подробно говорил относительно этого в "Новом времени". К сожалению, у нас не только в общественных, но и в правящих сферах недостаточно ясно сознание внутренних законов государственности. В настоящем чтении я задался целью систематическим анализом нашей конституции показать, как нарушение этих природных законов, заложенное в государственный строй, роковым образом, шаг за шагом, приводит к анархии и в практической жизни страны.

31 июля 1907 г.



I

Глубокие недостатки Законов Основных и о высших государственных учреждениях, которыми 23 апреля 1906 года была создана так называемая нынешняя конституция, были очевидны с самого начала для всякого знакомого с государственной наукой. Для указания их не было надобности даже в опытной проверке. Но эта горькая опытная проверка все же выпала на долю России, и годовое существование конституции 1906 года было годовым приведением страны в анархическое состояние...

Законы эти оказались столь невозможными, неосуществимыми, что в настоящее время, после Манифеста 3 июня сего года, мы, в сущности, уже и сами не знаем, что у нас закон и что не закон.

Такое состояние, однако, не может продержаться сколько-нибудь долгое время. Своеобразное творение 1906 года так или иначе неизбежно рухнет. Но именно ввиду этого нам теперь необходимо как можно внимательнее вникнуть во все его ошибки и грехи, чтобы устранить его не путем каких-либо катастроф, а путем сознательной мирной перестройки.

Если нужно назвать основную причину недостатков конституции 1906 года, то она, конечно, состоит в безграничном произволе ее создателей, в их убеждении, будто бы жизнью народа и государства можно распоряжаться как вздумается, совершенно не сообразуясь с самостоятельными законами жизни нации. Такое убеждение, конечно, может являться лишь при очень малом знакомстве с государственной наукой, что и проявилось в частностях построения этой конституции. Остальное довершила невероятная поспешность работы, требовавшей глубокой обдуманности. И, конечно, в этом отношении большой промах (если только это не было преднамеренностью) составило то обстоятельство, что кодификация новых законов не была проведена законным порядком через бывший Государственный совет...

Не вхожу, впрочем, в историю этого законодательства и отмечу только одну черту, для него роковую. В нем сказались очевидное стремление к ограничению Царской власти, а вместе с тем невозможность сделать это явно и открыто, заменив уничтоженную Царскую власть какой-либо другой, равносильной для потребностей государства.

Это обстоятельство было причиной того, что, подрывая Царскую власть, но не созидая ничего равносильного, конституция подрывала самые основы государственности. Созидатели ее, по-видимому, плохо сознавали это последствие своих трудов. Точно так же они совершенно не сознавали значения национальности для государства.

Между тем государство есть не что иное, как организованная нация. Посему законы, определяющие государственное устройство, имеют задачей и обязанностью соответствовать двум рядам условий, существующих вне воли законодателя, которым он, хочет или не хочет, должен подчиниться: 1) общим законам государственности, определяемым самой ее природой; 2) специальным условиям жизни нации, которые также не зависят от произвола законодателя.

Но конституция 1906 года ни тех, ни других условий не знает и знать не хочет, а поэтому потрясает основы как государственной, так и национальной жизни. С первых своих основ до последних выводов она явилась, поэтому, орудием не созидания, а разрушения.

Рассмотрим последовательно все ступени ее дезорганизующего действия.


II

Прежде всего, вводимые в 1906 году изменения по существу составляли попытку государственного переворота. Эту конституцию нельзя рассматривать ни как реформу, ни как революцию. Ее основная тенденция - не улучшение Монархии, а замена одной Верховной власти другою. Такая перемена составляет собственно революцию. Действительно, у нас дотоле Верховную власть государства составлял Монарх. Это строй давний, исторический, установленный даже учредительным Земским собором 1613 года.

Соответственно с этим, по старым Основным Законам, Император был и именовался Верховной властью, Самодержавной и Неограниченной. Конституция 1906 года вычеркнула слово "неограниченный" и ограничение власти Императора провела последовательно во всем своем построении. Статья 7-я новых законов прямо ограничивает законодательную власть Императора.

Все содержание главы 1-й новых Основных Законов (именуемой словно в насмешку или по недоразумению "О существе Верховной

Самодержавной власти") есть не что иное, как установление довольно узких пределов власти Императора. То, что он имеет право делать по пунктам перечисляется, и ничего другого он, по закону, не имеет права предпринимать. Содержание же прав, отведенных

Императору, таково, что он уже вовсе не составляет Верховной власти, а лишь некоторую частичку ее, с 1/3 частью законодательных прав, с довольно сильными, хотя все-таки ограниченными исполнительными -- правами и с совершенно фиктивными судебными. [Между прочим, по статье 24-й новых законов, даже в порядке Верховного управления указы и повеления, изданные Государем, должны быть "скреплены" председателем Совета министров или хоть министрами и главноуправляющими... Что же будет, если г-да министры не пожелают "скрепить" этого акта "Верховного правления"?]

Кому законы 1906 года отдают полноту Верховной власти? Это для оценки дела безразлично. Соображая совокупность разных частей законов, можно сказать, что составители их рассчитывали вручить ее некоторому сложному субъекту и в этом не успели. Но, во всяком случае, Верховная власть по ее существу у Императора отнята и вручена кому-то другому. Такая замена Верховной власти другой и есть то, что называется революцией. Но делу конституции 1906 года нельзя дать даже этого наименования, так как революция все же санкционируется какой-нибудь высшей волей, имеющей учредительные права. Изменение же Верховной власти, предпринятое этою "конституцией", не имело никаких учредительных полномочий ни от народа, ни от Царя (бывшего в тот момент законной Верховной властью). По такой полной самовольности попытка изменения Верховной власти имеет характер не революции, а государственного переворота.


III

Что задуманная и отчасти исполненная перемена Верховной власти совершена помимо требования народной воли - это не нуждается в обширных и сложных доказательствах, хотя конституция вырабатывалась и появилась под давлением заговоров, политических убийств и вооруженных восстаний, но все это не может, понятно, считаться проявлением народной воли именно на созидание того, что она совершила. Со стороны народа не было никаких ясных требований, внушительных петиций и т. д. в пользу изменения Верховной власти. Выработка конституции не была совершена каким-нибудь Земским собором, а произведена в тишине канцелярий и даже втайне. Она затем не была повергнута на решение каких-либо Земских соборов, не отдана на всенародное голосование. Словом, ни в какой законно-учредительной форме эта перемена не была ни требуема, ни подтверждена народной волей, и никакой санкции со стороны нации она не получила.

Мало того, она не может даже сказать, чтобы получила революционную санкцию. Революционеры, составлявшие заговоры, бросавшие бомбы, убивавшие правительственных лиц и дравшиеся на баррикадах, требовали совершенно не того, что дала "конституция".

Они на все лады, устно, в прокламациях и т. д., требовали уничтожения Самодержавия и созыва Учредительного собрания. Но конституция не дала Учредительного собрания и сохранила в законе слово "Самодержавие"... Революционеры, впрочем, и сами немедленно заявили, что конституции 1906 года не принимают.

Но, не имея никакой опоры в народной воле, попытка перемены субъекта Верховной власти точно так же совершена без уполномочия воли Монарха.

Это обстоятельство так важно и его старались так затуманить, что на выяснении его необходимо остановиться особенно подробно.


IV

Воли Монарха на замену его Верховной власти какой-либо иною кодификаторы 1906 года, во-первых, не имели права даже предположить; во-вторых, мы не можем ничего подобного усмотреть и в содержании Высочайших манифестов, данных как руководство правительству для совершения реформы государственного строя.

Воли Государя Императора на изменение Верховной власти не могло быть по самому характеру полномочий Носителя Верховной власти, врученной Дому Романовых Земским собором 1613 года. Это давно выражено знаменитым историком Карамзиным Императору Александру I.

"Если бы, - сказал он, - Александр, вдохновленный великодушной ненавистью к злоупотреблениям Самодержавия, взял перо для предписания себе иных законов, кроме Божиих и совести, - то истинный гражданин державы Российской дерзнул бы остановить его руку и сказать: Государь, ты преступаешь границы своей власти. Наученная долговременными бедствиями, Россия пред святым алтарем вручила Самодержавие твоему предку и требовала, да управляет ею верховно, нераздельно. Сей завет есть основание твоей власти: иной не имеешь. Можешь все, но не можешь законно -- то есть юридически) ее ограничить".

Действительно, Верховная (а потому и неограниченная) власть Императора Всероссийского не есть его частная собственность, а политическая обязанность, освященная Божественным призванием.

Еще при объявлении его совершеннолетия он дает присягу соблюдать законы о престолонаследии и фамильного учреждения, в коих (статьи 178-я прежних и 222-я новых Основных Законов) Император определяется как "Неограниченный Самодержец". Это обязательство повторяется и при вступлении на Престол. При святом короновании Император принимает корону и прочие регалии после речи митрополита, говорящего от имени народа и объясняющего их значение как символов Царской Верховной власти; следовательно, самым фактом принятия регалий коронующийся выражает свое обязательство пребыть именно тою Властью, которая ему вручается - во имя воли Божией - как служение.

При таких торжественных фамильных и личных обязательствах Императора ни один член правительства, облеченный обязанностью кодификации, не имел права предположить, будто бы воля Императора состояла в изменении носимой им Верховной власти без всякого совещания о сем с народом. Такого истолкования воли

Императора никто не имел права делать.

Но и в самом содержании Высочайших манифестов, как предшествовавших конституции 1906 года, так и после нее появившихся, мы, и уже вполне положительно, не можем найти присутствия воли Императора на замену его Верховной власти какой-либо иною. Таких манифестов было четыре до кодификации 23 апреля 1906 года, и пятый появился 3 июня 1907 года.

Каково же их содержание?

1. Манифест 26 февраля 1903 года требует лишь единения верных сынов Отечества для усовершенствования государственного порядка, в частности, имея в виду "согласование выборных общественных учреждений с правительственными властями".

2. Манифест 6 августа 1905 года решает "призвать выборных от всей земли Русской к постоянному и деятельному участию в составлении законов", для чего создается "особое законосовещательное учреждение" (Государственная Дума), но "сохраняя неприкосновенным Основной закон Российской Империи о существе Самодержавной власти".

Закон же этот, как известно, гласил: "Император Всероссийский есть Монарх Самодержавный и Неограниченный" (статья 1-я Свода, изд. 1892 года).

При этом права Монарха именовались священными, что вполне согласно со смыслом Утвержденной грамоты Собора 1613 года и актом коронации.

Конституция 1906 года нарушила требование манифеста и позволила себе вычеркнуть слова "священные" права и "неограниченный" Монарх. Оправданий к сему не имеется и в последующих манифестах.

3. Манифест 17 октября 1905 года возлагает на правительство исполнение следующей воли Царской, как в нем выражено:

а) даровать "незыблемые основы гражданской свободы" (там же перечисленные);

б) расширить избирательное право;

в) "установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог воспринять силы без одобрения Государственной Думы";

г) обеспечить выборным людям "действительное участие в надзоре за закономерностью действий поставленных от нас (то есть от Императора) властей".

Должно обратить внимание, что этот манифест не отменяет предписания предыдущего о сохранении неприкосновенной статьи 1-й тогдашних Основных Законов, а потому кодификаторы не получили права истолковывать выражение о "незыблемом правиле" думского одобрения в смысле ограничения власти Императора.

4. Манифест 20 февраля 1906 года, установляя преобразованный Государственный совет, равноправный с Государственной Думой, повторяет: "Мы постановляем впредь общим правилом, что со времени созыва Государственного совета и Государственной Думы закон не может восприять силы без одобрения Совета и Думы".

В этом манифесте опять же нет отмены требований манифеста 6 августа 1905 года о сохранении неприкосновенности закона о существе Самодержавной власти, то есть того, что "Император Всероссийский есть Монарх Самодержавный и Неограниченный".

Правительство, получившее обязанность кодификации новых законов, исказило, однако, статью 1-ю уничтожением слова "неограниченный".

Юридически это искажение совершенно бессмысленное, ибо раз данная власть признается Верховной, она тем самым юридически неограниченна. Но оправдывается ли это искажение установлением указанного "общего" или даже "незыблемого" правила о непременном одобрении законов Государственными советом и Думою?

Кодификация обязана руководиться совокупностью данных ей материалов, а не каким-нибудь отдельным в них словом. В акте о престолонаследии Императора Павла I было, например, совершенно неточное выражение, будто бы Император есть "Глава Церкви". Такой умный кодификатор, как граф Сперанский, не затруднился, однако же, разгадать истинную мысль Законодателя, и в статье 42-й Основных Законов (старых) сказано, что Император есть защитник и хранитель Церкви, а в примечании пояснено, что акт о престолонаследии назвал его "Главою Церкви" именно в "сем смысле". Таким образом, неосторожное выражение было надлежаще исправлено.

Перед кодификаторами 1906 года стояла гораздо менее трудная задача, ибо двукратное требование одобрения Совета и Думы выражается оба раза не словом "закон", а словом "правило". Правило далеко не есть закон, а только "руководство к поведению". В качестве такого "правила" одобрение Думы и Совета и должно было быть кодифицировано, а не посредством искажения прямого смысла закона.

Как нужно было это сделать? Это зависит от искусства кодификатора. Так, например, требование непременного "одобрения" могло быть введено в закон в виде примечания, с непременным сохранением выражения "правило". Оно могло быть оговорено как правило, установленное Государем Императором в руководство властям собственно во время его правления или впредь до отмены. Оно могло быть введено и в закон, но с непременной оговоркой, что относится к обычному пути составления законов, не касаясь того, что повелевается в порядке Верховного управления.

Вообще, хотя действительно совокупность требований манифестов ставила перед кодификаторами нелегкую работу, но из всех способов исполнить ее они избрали наихудший, наименее дозволительный и, как бы придравшись к слову "правило", ввели ограничение законодательных прав Верховной власти, то есть нечто совершенно невозможное и нелепое.

Что кодификаторы 1906 года не поняли воли Государя Императора, это не может подлежать сомнению в настоящее время, после Высочайшего манифеста 3 июня 1907 года, где Государь Император заявил свое право (и даже обязанность) изменить самолично избирательный закон, хотя это ему возбранялось законами, сочиненными в 1906 году.

При этом Государь Император прямо объясняет, что создавал Государственную Думу как учреждение, обязанное содействовать его Державной воле, в им указанных целях, и давал выборным права только для исполнения их обязанности. Следовательно, Император имел в виду создать учреждение служебное, а вовсе не какого-либо нового носителя Верховной власти.


V

Таким образом, основная черта конституции 1906 года составляет совершенно произвольное измышление составителей, и они дали России такой строй, основа которого не истекает ни из какой законной учредительной Воли страны.

Отсюда является совершенно неизбежно новое зло: отсутствие авторитета и прочности того строя, который закон объявляет обязательным для страны.

Прочный и авторитетный государственный строй наилучше всего развивается путем медленной исторической эволюции. Революционные перевороты, если имеют широкую санкцию народа, также могут давать достаточно прочное и авторитетное государство. Но от государственных переворотов ничего подобного нельзя ожидать, особенно если их думают совершить исподтишка, как бы обманно для Власти и народа.

Такова и вышла участь конституции 1906 года. Едва ли подлежит сомнению, что огромное множество народа в России вполне разделяло желание Государя Императора произвести реформу прежнего строя. Весьма вероятно, что значительные массы расположены и к мысли, что улучшение строя требует привлечения самого народа к участию в делах управления и присутствия перед Верховной властью его представителей. [Слово "представители нужд" употреблено, между прочим, в Манифесте 3 июня 1907 года. Вообще в этом манифесте мы видим впервые применение двух терминов: "Царь" (который давно не употреблялся иначе как в титуле) и "представители" населения.]

Но того, что создано конституцией 1906 года, никто не хотел и не хочет.

Против нее раздались всеобщие протесты еще раньше, чем она вошла в действие, и все более усиливались по мере того, как она показывала себя на деле. Она никого не удовлетворяет, все желают ее изменить в том или ином смысле, и едва ли кто возразит, если я скажу, что нет в России ни одной партии, ни одного направления, которое не сочтет долгом уничтожить эту конституцию в первый же момент, как только получит на это силу и возможность. [Не знаю, составляет ли исключение даже партия октябристов.]

Но разве допустимо иметь такой государственный строй, которому никто не сочувствует и который все бы желали заменить каким-либо иным? Главное достоинство всякого государственного строя состоит в бесспорном общем признании, а потому и в прочности. Канцелярское же создание 1906 года, не имеющее оправдания ни в науке, ни в воле Царской, ни в воле народной, никто не признает своим. И это понятно: Основные Законы вообще не сочиняются. Чтобы быть действительными законами, они обязаны только зарегистрировать и формулировать государственно-правовые факты, созданные самой национальной жизнью, и государственно-правовые понятия нации. В этом отношении конституция 1906 года диаметрально противоположна тому, чем должна быть: она вводит в закон то, чего в России нет и чего никто не хочет.

Насколько же прочна эта конституция, видно уже из того, что Царь, ею якобы ограничиваемый, на самом деле, как только пожелал, сделал все, что счел нужным, без всякого внимания к этим "ограничениям", и кто же против этого возразил?

Я даже смело скажу, что если бы какие-нибудь революционеры захватили власть и уничтожили конституцию 1906 года, то против них могли бы восстать за Царя или вообще за что-либо другое, но уж, конечно, не за то, что они уничтожили эту конституцию...

Но она не только лишена авторитетности, а, сверх того, дает такое построение учреждений, при котором государство не способно к жизни, даже если бы в народе этого сначала и не замечали.


VI

Государственный строй, введенный у нас в 1906 году, не способен ни к действию, ни к существованию. Это зависит от того, что конституция, поглощенная заботой ограничить власть Монарха, в конце концов, дает нам государство совсем без Верховной власти. Это нечто столь абсурдное, что я считаю необходимым напомнить свидетельства научных авторитетов о том, что Верховная власть и государство неотделимы, так что если у нас исчезает Верховная власть, то невозможно становится и государство. Значение Верховной власти превосходно развито у нас в учении Чичерина, но я нарочно сошлюсь на научные авторитеты европейского парламентаризма. Вот, например, что пишет об этом французский ученый, профессор Эсмен в своем курсе "Общие основы конституционного права".

"Государство, - говорит он, - есть юридическое олицетворение нации, оно является субъектом и воплощением общественной власти. Нацию в правовом смысле создает наличность высшей воли, стоящей над волею отдельных лиц. Эта воля, по природе не признающая никакой высшей или соперничающей с нею власти, называется Верховной властью, суверенитетом". Основанием государственного права является то, что идеальный носитель суверенитета есть государство, которое, таким образом, "сливается с суверенитетом". Итак, государство и Верховная власть неразрывны. Где есть государство - есть Верховная власть, где нет Верховной власти - нет и государства.

Но "так как государство, - говорит Эсмен, - есть лицо отвлеченное, то надо, чтобы Верховная власть отправлялась от его имени физическими лицами (одним или многими). Этот-то представитель и называется в конституционном праве Сувереном (Верховною властью)". Вследствие этого "определить, кто является в данном государстве Сувереном (Верховною властью) - значит определить самую форму государства. [Такое значение Верховной власти не есть какое-либо пожелание теоретика, но, как выражается Эсмен, "национальный суверенитет есть выражение неоспоримого и неизбежного социального факта, ибо Верховная власть существует по согласию общей воли. Это согласие общей воли необходимо имеется налицо при всех формах государства, как в республиках, так и в монархиях ограниченных или абсолютных" (с. 136).]

Кого же составители нашей "конституции" 1906 года определяют как Верховную власть русского государства? На словах они так именуют Императора. Но определить Суверена не значит произнести пустой звук. Определить Суверена - это значит признать его атрибуты Верховной власти. Каковы же эти атрибуты Верховной власти, хотя бы и по конституционному праву".

Они состоят в том, что власть Суверена заключает в себе все частные подразделения власти. Верховной власти принадлежит законодательная власть, то есть установка обязательных норм, ей же принадлежит в основе и осуществление закона, то есть власть судебная и исполнительная. Для удобства действия власть разделяется между учреждениями законодательными, исполнительными и судебными, которые в отношении друг к другу независимы, но все они истекают от Суверена и ему подчинены. Каждая отдельная власть ограниченна, но Суверен неограничен.

Неограниченность Верховной власти есть основа государственного права. Для более твердого запечатления этой истины приведу свидетельство еще более авторитетного английского государственника Дайси. Вот как он обрисовывает права Верховной власти Англии, этого высочайшего образчика конституционного государства ("Основы государственного права Англии").

Верховная власть в Англии принадлежит парламенту, что для юриста означает соединение короля, палаты лордов и палаты общин. Каковы же права парламента? Никаких юридических ограничений власти парламента не существует (с. 44 - 45).

Основой Верховной власти парламента служит "неограниченная законодательная власть". Дайси цитирует классическое определение Эдуарда Кока: "Парламент имеет верховную и бесконтрольную власть издавать, утверждать, расширять, ограничивать, отменять, возобновлять и объяснять законы, относящиеся ко всевозможным областям духовным, светским, уголовным, гражданским, военным, морским. Парламент есть учреждение, которому конституцией вверена деспотическая неограниченная власть..."

Дедольм резюмировал права парламента так: "Основной принцип английских юристов состоит в том, что парламент может сделать все. Он не может только превратить мужчину в женщину и женщину в мужчину". Да и это еще вопрос.

Дайси приводит примеры самого разнообразного вмешательства парламента в права частных лиц (хотя они нигде не охраняются строже, чем в Англии).

Посредством парламентского акта, например, наследники могут взять наследство при жизни родителей. Парламент может признать ребенка совершеннолетним, признать незаконным ребенка, который по общему закону вполне законен, и т. д. Вообще, говорит он, нет никакого органа власти исполнительной, законодательной или судебной, который мог бы объявить недействительным "какое бы то ни было постановление британского парламента", даже если бы оно было противно конституции (с, 103). Только сам парламент может это сделать.

Имея безграничную законодательную власть, парламент имеет столь же безграничную компетенцию и в других отраслях правления: он назначает и сменяет исполнительную власть (министерство) (с. 490). Он может предать своему собственному суду по политическим причинам какую угодно власть, причем определение причины как политической всецело зависит от него. Он может даже сменять несменяемых судей, если этого потребуют обе палаты (с. 396) . Так строго проведенная безграничная компетенция Верховной власти (каковой является парламент) именно и дает возможность господства права в Англии, как поясняет Дайси.

Итак, государство немыслимо без Верховной власти, а Верховная власть есть та, которая имеет все права в совершенно неограниченных юридически пределах.


VII

Где же Верховная власть того государства, которое хотели у нас основать в 1906 году? Какая власть, по этим законам, у нас может сделать все? Такой власти нет. Императору дано одно лишь наименование Верховной власти, но права его ограничены со всех сторон - в законодательстве, в управлении, в суде. Как я упоминал выше, имелось в виду, вероятно, создать у нас сложную Верховную власть из Императора и двух палат. Но в действительности и этого не сделано.

Назначение министров, например, принадлежит исключительно Императору. Такая независимость исполнительной власти от палат показывает, что Дума и Государственный совет не носят в себе атрибутов Верховной власти, а суть учреждения подчиненные. Дума и Совет не имеют даже права возбуждать вопросов об изменении некоторой части законов, так что в этом отношении имеют меньше прав, чем даже частный гражданин. Однако же и Император не может изменять никаких законов без согласия этих подчиненных учреждений, ограничен ими.

Где же, однако, полнота Верховной власти?

Если бы предположить, что действительная полнота Верховной власти находится в соединении Императора и двух палат, то конституция 1906 года, во-первых, совершает в этом случае совершенно недопустимое деяние, давая наименование Верховной власти одному только Императору. Это обман, угрожающий государству тяжкими последствиями, ибо ведет к ссорам между носителями Верховной власти и вводит борьбу в самое существо Верховной власти. Борьба же за Верховную власть в тех учреждениях, которые должны быть ее носителями, есть упразднение государства на все время, пока кто-нибудь из борющихся не одолеет противника.

Во-вторых, должно заметить, что при создании сложной Верховной власти, положим, из трех носителей все-таки необходимо, чтобы каждый из них и отдельно взятый имел характер верховенства. Если же они в этом не равноправны, то из них невозможно составить единую волю.

Так, например, у нас закон можно постановить только по согласию трех членов, но исполнение закона зависит уже только от одного. Что же выйдет, если министры не станут исполнять постановленного закона? Что сделают палаты? Они могут сделать "запрос". Но что будет, если министры не обратят на это внимания? В тех конституциях, где палаты суть составные части Верховной власти, министры будут низвергнуты, отданы под суд и т. д. Наши палаты таких прав не имеют. Ясно, что они не носят характера Верховной власти. Но и у Императора Верховная власть отнята ограничением законодательных, исполнительных и судебных прав.

Верховной власти, таким образом, совсем не оказывается, а если так, то нет и государства, и если определять юридически смысл конституции 1906 года, то приходится сказать: она постановила Основным законом, что Россия есть не государство, а нация, находящаяся и обязанная находиться в состоянии анархии.


VIII

Эта анархия и водворяется неизбежно, так как прямым последствием дезорганизации Верховной власти, произведенной в 1906 году, является невозможность организации правильного правительства и установления ясной политики.

Правительство, то есть служебные подчиненные власти, по существу есть не что иное, как исполнительный орган Верховной власти.

Правительство может быть добропорядочно только в том случае, если выполняет на практике веления Верховной власти. Только при этом оно может быть прочно, энергично, разумно, может устанавливать для себя и всех своих органов ту или иную последовательную политику, при которой и масса граждан своим повиновением и содействием делает для осуществления мер власти несравненно больше, чем принуждение судов и полиции.

Но для всего этого нужно в исходном пункте, чтобы существовала Верховная власть. Если же приходится спрашивать себя: "Где Верховная власть"? "Кого нужно в конце концов слушать"? - то правительства с определенной линией поведения не может быть. Оно само тогда не знает, кого слушать, с чем сообразоваться.

Это немедленно и обнаружилось на практике. Мы браним ближайшие власти, но, в сущности, несправедливо. Все наши беспорядки, ужасы и бестолочь происходят в основе не вследствие плохих качеств властей и чиновников и даже не вследствие напряжения революции. Совершенно наоборот.

Убедившись в ясности и твердости правительственной политики, те же самые судьи, чиновники и т. д. начали бы действовать стройно и энергично. Сами граждане немедленно явятся на поддержку порядка. Но для этого нужно не случайное правление по 87-й статье, от Думы до Думы, а правительственное действие, уверенное в своей прочности и праве и рассчитанное на продолжительное время. Вез постоянного действия ясной Верховной власти такое правительство делается невозможным, а без правительства невозможна правильная политика и гражданская жизнь.


IX

Все это расшатывание государственности конституция 1906 года произвела из желания внести в государственные учреждения новый фактор - народное представительство. Но как же она понимает этот фактор, чего она от него ждет и хочет? В ответ на это приходится констатировать еще один капитальный ее недостаток.

Вводя фактически народное представительство, конституция не дает себе отчета, для чего оно нужно и что должно оно делать.

Как бы ни называть выборных членов новых учреждений, во всяком случае, нужно прежде всего знать, каковы полномочия этих выборных людей и для какой надобности призываются они в государственные учреждения.

В государственности существуют две цели, для которых может быть организуемо выборное народное представительство. Именно: 1) иногда к нему прибегают как к выражению народной воли для создания носителя Верховной власти; 2) иногда оно является формой общественной повинности, обязанности для вспоможения правительству в его работах.

Разумное построение избирательной системы и определение прав выборных людей всецело зависит от того, какую из этих двух идей призваны они осуществлять. Что же об этом думает наша конституция? Никакой ясной мысли в ней нельзя уловить.

Казалось бы, что представительства народной воли для создания Верховной власти у нас не требовалось искать, ибо Верховная власть существовала в лице Императора. Итак, нужно было сознавать, что имеется в виду деловое, рабочее, подчиненное учреждение. Не говоря о позднейшем манифесте 3 июня 1907 года, и прежние Высочайшие манифесты указывали деловую цель призыва выборных людей - именно для участия в выработке законов. Следовательно, избирательная система и должна была сообразовываться с этим.

Как же должна была она строиться? Известный германский юрист Георг Майер ("Избирательное право") говорит: "Законодательство может по своему усмотрению регулировать избирательное право. Оно не обязано предоставлять его всем гражданам государства... При установке избирательного права надо считаться с благом государства. Законодательство поступило бы противно долгу, если бы предоставило избирательное право таким лицам, относительно которых можно бояться, что они сделают из него употребление, вредное для общего блага или опасное для государства".

Так говорит знаменитый немецкий ученый. Но у наших деятелей не видно даже и мысли о каком-нибудь в этом отношении "долге". Граф Витге во Всеподданнейшем докладе (1 ноября 1905 года) о возложенном на него поручении объясняет, что его правительство намерено осуществить Высочайшие указания сообразно с "идейными стремлениями русского мыслящего общества", которое, по словам графа, "переросло форму существующего строя". Задачу свою правительство графа Витте определило как "устроение правового строя", причем особенно подчеркнуто дарование прав "без различия вероисповеданий и национальностей"...

Другими словами, правительство обратило свое внимание не на то, чтобы организовать национальную помощь Монарху (как ясно гласят все манифесты), а на то, чтобы насколько возможно больше ограничить власть Царя и ослабить русскую национальную гегемонию в Империи. Это единственная идея, какую можно уловить в начавшемся конституционном построении. А затем никакой руководящей мысли в установке избирательного права невозможно подметить.

Крайне расширенное, оно, однако, введено исключительно как право, а не как обязанность. Многостепенность выборов дала все шансы победы организованным партиям. Недостаточное внимание к нравственному и образовательному цензу ввело в Думы массы лиц, совершенно негодных к законодательной работе. Рабочие получили на вид широкие права, но так поставленные, что не в состоянии были проводить ни одного своего человека, если не войдут в союз с оппозиционной интеллигенцией. [По новому "Положению о выборах" (3 июня 1907 года) избирательные права рабочих поставлены еще более непонятно. Для них как будто старались обеспечить непременное представительство, и в то же время они именно в крупнейших центрах оказались почти совсем лишены избирательных прав! Не вхожу в критику идеи законосоставителей по недостатку места.]

В результате получились собрания выборных людей, совершенно неизвестно что собою представляющих и для какого дела пригодных.


X

Таким образом, в довершение всех производимых ею расстройств конституция 1906 года создает еще и в высшей степени слабый законодательный корпус, который невозможно даже и сравнивать с прежним Государственным советом.

На обрисовке законодательной непригодности Государственной Думы нет надобности останавливаться. Между прочим, это засвидетельствовано уже двумя Высочайшими манифестами по поводу обеих доселе созванных Дум. Не будет, конечно, преувеличением сказать, что они имели значение исключительно как орудие революционного возбуждения населения и подрыва авторитета власти вообще. При этом авторитет правительства Думы подрывали преднамеренно, а крайне плохим составом своим они компрометировали в глазах народа и самих себя, и в своем лице - достоинство и авторитет вообще законодательства. Теряя веру во все остальные власти, население быстро разочаровалось и в Думах, и в конце концов получалась потеря народом веры вообще во все государственные учреждения. А это составляет большое бедствие для страны, так как дает привольное поле действия для чисто анархической революционной пропаганды со всеми вытекающими отсюда последствиями - грабежами, насилиями и подрывом гражданственности.

Я не возлагаю, конечно, всей ответственности за современную анархию именно на конституцию 1906 года, но она могущественно способствовала развитию этой анархии, и если бы мы не были уже раньше в состоянии беспорядочной смуты, то конституция 1906 года могла бы сама по себе привести только к ней. А ведя к беспорядку и анархии всем построением своих псевдогосударственных учреждений, она как бы по подсказу злого рока России не забыла довершить свое разрушительное действие еще одним грехом.


XI

Она исказила понятие а действии в порядке Верховного управления. Это обстоятельство до чрезвычайности важное. Среди анархии и беспорядочности действия государственных органов Россия могла бы еще находить спасение в непосредственном вмешательстве Верховной власти, то есть в так называемом действии в порядке Верховного управления. Ряд парламентских актов в порядке Верховного управления не раз выручал, например, Англию из запутанных политических осложнений. При некотором внимании к своему долгу наши законодатели легко могли бы предвидеть, что, начиная столь сложное и необычное для России дело, как введение представительства в государственные учреждения, они будут особенно нуждаться в учащенном непосредственном вмешательстве Верховной власти в дела текущего управления. Это им могла бы напомнить еще свежая история освобождения крестьян. Только постоянная готовность "действия в порядке Верховного управления", только ряд его своевременных поправок к действию неудачно составленных законов или к неумелому их применению или, наконец, против всегда неизбежных злоупотреблений и увлечений - только такое вмешательство "в порядке Верховного управления" давало бы надежду благополучно провести сложные политические изменения.

Но конституция 1906 года отрезала от государственного корабля, пущенного в водоворот революции, и этот последний якорь спасения. Она совершенно упразднила действие в порядке Верховного управления, глубоко исказив его смысл.

Действие в порядке Верховного управления есть непосредственное применение Верховной власти, а потому может совершать все без всяких ограничений. Что может сделать, например, акт английского парламента? Решительно все, что захочет, ибо это есть проявление воли Верховной власти. Наша конституция 1906 года совершенно упразднила такое действие.

Она наименовала "действием в порядке (будто бы) Верховного управления" ряд очень ограниченных мер, которые разрешила Монарху принимать в отсутствие Думы, да и то с обязательством повергнуть их потом на благоусмотрение Думы и Совета. Но это вовсе не суть действия "Верховного управления", а простые акты высшего управительного аппарата, и, вводя их в закон под наименованием якобы действий в порядке Верховного управления, наша конституция тем самым упразднила это последнее.

Можно было бы подумать, что она готова была пожертвовать чем угодно: спокойствием, безопасностью, благоустройством, свободой, правом, - лишь бы только связать возможно больше власть Императора. Но, во всяком случае, действуя таким образом, она в корне искажала смысл государственности, а в частности, закрывая для безусловно необходимых чрезвычайных мер всякие законные пути, вносила к нам еще новое зло: появление действия вне закона и против закона.


XII

Сама порожденная непониманием государственной законности и неуважением к национальному праву, она приводит к необходимости действовать внезаконным порядком и этим подрывает уважение к законности, то есть самое основание правильной гражданственности.

Можно было бы написать целый том примеров того, что Россия за годовое существование конституции 1906 года живет не тем порядком, который установляется ею как нормальный, законный, а только исключительными мерами и внезаконными воздействиями. Но я укажу лишь самый яркий образчик этого - манифест 3 июня 1907 года.

По прежним законам, упраздненным в 1906 году, Высочайший манифест есть одна из авторитетнейших форм закона, и это непосредственное повеление Верховной власти, установленным порядком изданное, составляло бесспорный закон. Но что такое Высочайший манифест для конституции 1906 года? Она совершенно не признает за ним никакого самостоятельного значения. Значит, с юридической точки зрения, или манифест 3 июня не имеет силы, или законы 1906 года не суть законы. Однако они изданы под наименованием "Свод Законов, повелением Императора Николая Первого составленный". [Такое наименование нового "Свода", столь глубоко изменившего действительный "Свод" Императора Николая Первого, составляет очень любопытную кодификационную черту 1906 года.]

Далее Высочайший манифест объявляет, что право изменить несовершенный избирательный закон принадлежит единственно самому Государю Императору, его издавшему. Однако в конституции 1906 года сказано, что никакое издание или изменение закона не может быть произведено без одобрения Государственного совета и Государственной Думы. Статья 92-я Законов 1906 года гласит даже, что "законодательные постановления не подлежат обнародованию, если порядок их издания не соответствует положениям сих Основных Законов". Но вот - новое Положение издано в ином порядке, и что же? Может ли Правительствующий Сенат отказать в его обнародовании? Понятно - немыслимо. И в результате воображаемых "ограничений" получается только то, что воля Верховной власти, которая по государственному праву есть источник закона, поставлена в полное противоречие с законом.

И это противоречие выражается не в отношении только избирательного права. Высочайший манифест заявляет, что Государственная Дума должна быть русской по духу и что прочие народности Империи не должны являться вершителями вопросов чисто русских. Ничего подобного не знает Закон 1906 года. Для него все подданные равны, никакого русского духа он не знает, не знает и того, чтобы могли быть вопросы "чисто русские".

Все принципиальные указания манифеста 3 июня не только не осуществляются конституцией 1906 года, но нарушаются на всех пунктах. И что же? Вся Россия приступает к выборам в Государственную Думу не на основании того, что сказано в законах 1906 года, а на основании того, что сказано в Высочайшем манифесте 3 июня. Между тем у нас исстари признано (в качестве Основного Закона), что Империя Российская управляется на твердом основании законов, установленным порядком изданных...

Мыслимо ли, однако, оставаться в таком положении, где для населения, признающего волю Государя Императора, становится совершенно ничего не значащим писаный закон? Воспитание чувства законности есть основа гражданственности, ибо если в населении этого чувства нет, то и каждый в отдельности гражданин и обыватель начинает действовать как ему вздумается. Невозможно же, чтобы Государь Император издавал для каждого отдельного случая и человека Высочайшие манифесты, указывающие, как должно поступать! Необходимо, чтобы закон и воля Верховной власти стали в умах и сознании народа идентичными. Фантастически произвольная конституция 1906 года производит в умах, напротив, такое убеждение, что закон сам по себе, а обязанности наши сами по себе... Это положение безусловно невозможное и нетерпимое.


XIII

К числу серьезнейших недостатков законов 1906 года должно отнести еще то, что они в высшей степени плохо составлены в чисто кодификационном отношении.

Когда сравниваешь эту работу начала XX века с работой времен Сперанского в 20 - 30-х годах прошлого столетия, то становится даже неловко за современных юристов. Ни последовательности, ни стройности в расположении частей Закона, ни ясности и точности выражений, ни общей идеи... Но говорить об этом подробно было бы довольно долго, а между тем это предмет, способный интересовать скорее юристов, чем публику. Я перехожу, поэтому, к другой стороне законодательного творчества 1906 года - к его воздействию на национально-русские отношения.


XIV

Государственный строй, даваемый нации, должен организовать ее силы, увеличивать этим ее способность к деятельности, а потому и повышать всенародное самосознание, наполняя его чувством уважения к себе и родной стране. Действие конституции 1906 года прямо противоположно.

Она в корне подрывает гегемонию русского народа в Империи. В резкую противоположность со взглядами Государя, выраженными теперь в манифесте 3 июня, государственное построение вне всякой национальности было поставлено целью реформы во Всеподданнейшей докладной записке статс-секретаря С. Ю. Витте по поводу Высочайшего манифеста 17 октября 1905 года. Он выразил необходимость строить государство на основе "прав без различия вероисповеданий и национальностей" и по идее, как он сказал, "мыслящего общества". Антинациональность тех слоев, которые граф Витте считал "мыслящим обществом", достаточно выражена была только что перед тем во множестве предшествовавших съездов, прокламаций и т. п. С такой исходной точкой зрения подрыв национальной русской гегемонии должен был стать преднамеренным.

Гегемония русского народа в Империи держалась по преимуществу не столько положительным ограничением прав других народностей, как особенным построением государственности. Русский народ делался хозяином в Империи путем того, что Верховная власть была вручена представителю именно русского народа. Не ставя Царю никаких юридических обязательств, русская идея ставила ему нравственную обязанность представлять господство русского народа. Это очень хорошо было выражено уже в таком важном акте, как Утвержденная грамота Земского собора 1613 года. Сверх того, государство, врученное Царю, поставлено было в неразрывную связь с Православной Церковью, представляющей главную национальную организацию народа. Союз с Церковью закреплен для Царя уже и чисто юридическими обязательствами в ряде положительных законов.

Таково было построение, обеспечивавшее русскую гегемонию в Империи, и оно-то в корне было разрушено конституцией 1906 года. Власть Самодержца была ограничена и лишена владычественного в государстве значения. Политические права были перенесены в среду самих граждан, но даны не одним русским (от которых изошли государство и Царская Власть), а в равной степени вообще всем народностям и обывателям Империи. В этом отношении конституция 1906 года дошла до такого абсурда, что облекла государственными правами даже такую народность, которая не имела еще полноты обычных гражданских прав. Евреи получили право давать законы тому государству, которое не давало им даже свободного жительства!

Таким уравнением политических прав гегемония русских была юридически уничтожена. Государство перестало принадлежать им, а фактически дело вышло для них еще хуже. Инородцы, как вообще более богатые, повсюду получили по цензу более широкое представительство. Сверх того, они повсюду несравненно более сплочены между собою, тогда как русские, в вековой уверенности, что обеспечили свою гегемонию Верховной властью ими поставленного Самодержца, давно утратили привычки узкого племенного партикуляризма, отвыкли от кружковщины и мелкой партийности. Таким образом, инородцы получили при вновь созданном порядке все преимущества в партийной борьбе, которую конституция 1906 года сделала обязательной нормой русской политической жизни.

Не менее сильный удар получила русская гегемония вследствие изменения в положении Православной Церкви.

Конституция 1906 года не изменила в прежних законах главы "О вере". Русский Император по-прежнему остался "Верховным защитником и хранителем догматов господствующей веры и блюстителем правоверия и всякого в Церкви Святой благочиния". По-прежнему он действует в церковном управлении чрез посредство созданного им Синода. По-прежнему действует Царская обер-прокуратура. Зависимость Церкви от Императора осталась вообще прежняя, а между тем сам Император потерял независимость и был подчинен законодательным палатам. Через его посредство и Православная Церковь очутилась в зависимости от законодательных палат. А между тем они лишены всякого вероисповедного ценза, состоят без различия из евреев, магометан и вообще лиц всяких исповеданий. Их члены ни лично, ни по служебному долгу Церкви не подчинены; Церковь же, подчиненная Императору, в его лице поставлена в зависимость от этих лиц.

Все прочие церкви и религиозные общества могут самостоятельно принимать меры (не противные общему закону) для поддержания внутри себя должной дисциплины и благочиния. Православная же Церковь находится во всем этом под верховным руководством Императора. Это было очень хорошо в те времена, когда он имел свободные законодательные права, но когда он не может ни изменить закона, ни ввести его без одобрения выборных людей, в том числе иноверцев, положение весьма изменяется. Много ли найдется законов, которые так или иначе, не задевают интересов огромной национальной Церкви? Для всех других церквей и исповеданий реформа дала увеличение и расширение прав, зависимость же Императора от палат их не касается, потому что они сами не подчинены Императору. Православная же Церковь, вследствие конституции, превратилась из "господствующей" в наиболее зависимую.

А между тем Православная Церковь исторически сложилась как главное место единения и связи между русскими. Внести в церковную среду смущение и недоумение - это значит подорвать ту дружность и уверенность в себе, которые составляют нравственную опору русского народа в среде остальных племен Империи.

Понятно, что такой подрыв всех привычных основ русской национальной гегемонии не может не отзываться гнетущим образом на нравственном состоянии народа, и в этом отношении на конституцию 1906 года падает новая тяжелая вина перед Россией.


XV

Антинациональность ее есть один из главных источников деморализации, охватившей русский народ.

Теперь все привыкли бранить русский народ, пришедший в какое-то безумное состояние, - и оно действительно жалко и безобразно, Но нужно же вникнуть в душу русского человека и понять, как развращают его новые условия.

Он до сих пор воображал себя господином России, а оказался ниже всех. Он верил в мудрость прадедов, верил, что гений русский создал возвышеннейшее в мире политическое построение. Оказалось, что все это один самообман. Он воображал, что государство обязано хранить господство этических начал, представляемых Церковью. Но все это отброшено теми, кому он привык верить. Русский народ слышит насмешки инородцев над глупостью его самого, его предков, над ничтожностью его веры и того, что он считал своими идеалами. И он видит, что хулители правы: по крайней мере, все его идеалы бессильны защищать себя, падают, как бездушные идолы, под ударами всех смелых разрушителей.

Незыблемые основы, на которые он так надеялся, бессильно очистили место совершенно противоположным, а его самого, русский народ, при этом страшном перевороте даже и не спросили, хочет ли он жить по-новому.

Нужно вникнуть в подавляющую логику таких ощущений. Мыслимо ли, чтобы народ не пал духом? Ведь он потерял веру в самого себя, во все, чему верил; он ничего не понимает из творящегося вокруг него. Потеря же веры в себя - это отчаяние, это начало оподления, которое так поражает теперь в несчастном русском народе. Что ни прикажи ему пригрозивши - он покоряется; его грабят - он покоряется, посылают на грабеж - идет... Это состояние - прямая потеря своей души. Но, признав себя, свою Родину, свою историю нелепой ничтожностью, как же и не стать ничтожностью, а сознав себя ничтожностью, можно ли не опускаться в бездну порока и преступлений?

Конечно, не одна конституция 1906 года произвела это духовное умерщвление русского народа. Сильный толчок ко всеобщему падению дали позорная война и неслыханно позорный мир. Но окончательный удар нанесен несомненно антинациональным переворотом 1906 года, который самовольно подорвал всю русскую государственность, как бы заявив русскому народу, что он такая же ничтожность в устроении дел своей страны, какой оказался и в столкновении с японцами.


XVI

Эго нравственное опустошение имеет страшное значение в смысле подрыва прочности Империи.

Подрыв русской гегемонии в Империи составляет подрыв самой Империи.

Инородцы, захватившие господство в России, могут думать, что приниженность русских не вредит Империи, которую поддержат остальные племена, обнаруживающие, в противность русским, особенный подъем духа. Но это глубокая ошибка. Без русских, без их гегемонии нет Русской Империи. Эта гегемония возникла не случайно, а потому, что она необходима для возможности свободной государственности на пространствах от Балтики до Тихого океана. Среди нерусских племен Империи нет ни одного, могущего по силе и государственным способностям заменить русских. Только гегемонией 84-миллионного русского племени держится единство Империи.

Из остальных 46 миллионов имперского населения, разбитого на 69 племен, нет ни одной народности, достаточно сильной для того, чтобы заменить нас. Самые многочисленные народности, как поляки, не превышают 9 миллионов. Что это в сравнении со 130 миллионами жителей? А устроить Империю на основе федерации 69 племен, столь безмерно различных по культуре, языку, историческим традициям и историческим претензиям, - это может быть мечтой ребенка, но не действительностью. Три четверти этих племен смертельно враждуют между собою. Все главные из них мечтают вовсе не о равноправности, а о господстве. При первом же потрясении русской гегемонии уже началась резня между народами Империи, а что еще будет, когда двинутся магометанские племена, никогда не забывавшие своей мечты о мировом владычестве?

Нет, без гегемонии русских не может быть Империи. Конечно, теоретически можно себе представить различные способы сохранения этой гегемонии, но в той или иной форме она необходима для блага даже самих нерусских народностей. Конституция же 1906 года подорвала те формы гегемонии, которые русский народ сам выработал себе за десять веков жизни, а никаких других не только не дала, но и не хочет дать.


XVII

Таков круг "творчества" этого законодательного нагромождения. В нем собраны все элементы разрушения и ничего способного к созиданию. Созидая государство, мы должны в учреждениях его поддержать два ряда условий:

1) разумную сообразность с общими законами политики;

2) такую же разумную сообразность со специальными условиями существования данной национальности.

Конституция 1906 года в обоих этих рядах условий наносит России только разрушительные удары. Каждого из них в отдельности достаточно было бы, чтобы потрясти любое государство, а Россия получила оба удара сразу, как по чисто государственным, так и по национальным условиям жизни.

Мудрено ли видеть нынешнее расстройство наше? Оно неизбежно. Мало того, если разрушительное построение 1906 года не будет в корне изменено в самом ближайшем будущем, Россия очень скоро будет иметь на выбор одно из двух: или полную гибель, или искание спасения в каком-нибудь революционном перевороте.

Поэтому перед нами теперь стоит настоятельнейший вопрос о радикальном пересмотре законодательства 1906 года.


 
 Лев Тихомиров   О недостатках конституции 1906 года


[Становление]   [Государствоустроение]   [Либеральная Смута]
[Правосознание]   [Возрождение]   [Армия]   [Лица]
[Новости]