No graphic -- scroll down
 Б.Н.Тарасов    Николай I и его время

Ф.А. Бредихин. памяти Императора Николая I,
основателя Николаевской (Пулковской) Главной Астрономической Обсерватории
по случаю столетней годовщины со дня его рождения

Речь академика Ф. А Бредихина, произнесенная в публичном заседании Академии 29-го декабря 1896 года

Мм. Гг.

Вся Россия знает, что в нынешнем году, 25-го июня, свершилось сто лет со дня рождения императора Николая Павловича.

Во имя просвещения в нашем отечестве, во имя науки вообще, Академия наша в сегодняшнем торжественном заседании не может не обратиться благословляющей памятью к величавой личности в Бозе почивающего Монарха.

Целый большой трактат потребовался бы для того, чтобы показать, что сделано при Николае I для просвещения России: новые уставы университетов, поставившие эти учреждения на уровень западно-европейских; стройная система преобразованных гимназий и училищ, охватившая сетью все губернские и уездные города; военные училища разных наименований и разных степеней; специальные школы и т. д.

Мой путь не лежит в эту обширную область: не мне исследовать достоинства и недостатки школ того времени, но не могу подавить вырывающегося наружу воспоминания. Полвека тому назад учились мы в пансионе при гимназии на окраине России, на берегу Черного моря, вдали от более просвещенных центров; а и теперь теплое чувство вызывают образы начальников и наставников наших того времени. При твердой дисциплине, при строгом порядке, сколько забот о нашем образовании, о развитии в нас чувства чести и долга, сколько гуманности в обращении!.. Предо мной в настоящую минуту проходят эти честные, светлые личности. Да, у нас была школа, добрая, хотя и строгая школа!

Кроме забот о школе на всех ее ступенях, великий Монарх с живым и деятельным сочувствием относился к развитию в отечестве науки вообще. На первых шагах своего царственного поприща он посетил этот скромный приют науки, показывая тем самым какое значение придает он знанию в развитии народной мощи - нравственной и материальной. Он повелел принять меры к обогащению наших музеев, кабинетов и научных коллекций. Ныне вот уже 60 лет действующий, исправленный устав нашей Академии подписан Николаем I. Наконец, он создал при Академии два важные научные учреждения, которые скоро так разрослись, что стали почти самостоятельными: я разумею главную астрономическую и главную физическую обсерватории.

Первою из них, основанной в Пулкове, мне суждено было управлять почти пять лет, а потому в сегодняшний день мне и позволительно возобновить в памяти некоторые подробности, относящиеся к возникновению этого учреждения.


Астрономическая обсерватория при Академии, часть которой и теперь еще возвышается над зданием нашей библиотеки, была основана Петром Великим. Но эта обсерватория, помещенная среди городских зданий, притом на верху трехэтажного дома, в атмосфере, наполненной дымом городских труб и испарениями Невы, становилась со временем более и более неудовлетворяющей своей цели, по мере возрастающих требований точности астрономических наблюдений.

Вследствие этого мало-по-малу созрела мысль вынести это учреждение за город и поместить его в более удобном месте. Не раз делались попытки в этом направлении, но они долго не увенчались успехом.

В 1827 г. Академия вновь возвратилась к проекту перенести обсерваторию из города в одну из его окрестностей.

Император Николай Павлович милостиво внял этой насущной научной потребности, и в 1831 г. повелел построить новую обсерваторию вблизи от своей столицы. Министру народного просвещения, князю Ливену, выражено было Высочайшее мнение, что "основание первоклассной обсерватории около столицы в высокой степени полезно и важно для ученой чести России".

Монарх, обремененный заботами правления, благосклонно снисходил до подробностей устройства нового учреждения [W. Struve. Fondation de l'observatoire central de Russie. 1856]. Он с живейшим вниманием лично рассматривал различные проекты построек и с удивительной проницательностью выбрал из них тот, который наиболее соответствовал назначению заведения.

Нужно было, далее, найти подходящую местность. Граф Кушелев-Безбородко за несколько времени до этого пожертвовал под обсерваторию три десятины земли к северу от города. На представление министра относительно постройки здания в этой местности, государь не медля отвечал: "Как? Разве Академия намерена поместить новую обсерваторию так близко от города и притом на песчаной и болотистой почве? Это совершенно неудобно. Я дам другое место. Обсерваторию следует построить на Пулковской возвышенности".

В. Я. Струве, известный учеными заслугами профессор астрономии в Дерптском университете, лично спрошенный затем по этому поводу Государем, прямо ответил, что он проезжал однажды около Пулковского холма и тогда же подумал, что тут бы следовало быть новой обсерватории. Государь пожелал, впрочем, предоставить комиссии по устройству обсерватории полную свободу в выборе удобнейшего места, и тогда только остановился на Пулкове, когда эта комиссия нашла, что всё другие места вокруг Петербурга, в совокупности требуемых качеств, уступают намеченному им первоначально Пулковскому холму.

В конце 1833 года Высочайше повелено было заказать за границей инструменты для новой обсерватории и приступить к ее постройке; летом 1835 года состоялась торжественная закладка здания. Первые строки Высочайшего указа относительно сооружения обсерватории гласят так: "Желая споспешествовать успехам Астрономии в Империи Нашей, повелели Мы соорудить в окрестностях Санкт-Петербурга, на Пулковской горе, Главную Астрономическую Обсерваторию и снабдить ее полным прибором совершеннейших инструментов"...

В конце сентября 1839 года отстроенная уже и снабженная инструментами обсерватория была посещена ее державным Основателем и внимательно осмотрена им до мелких подробностей.

Возникшее учреждение расширило значительно круг научной деятельности нашей Академии и отвело России почетное место в числе наций, которые наиболее содействовали успехам астрономии в текущем столетии.

Современному астроному, свидетелю необычайного расширения области звездной науки во второй половине нашего века, обсерватория, по богатству средств подобная Пулковской, быть может, грезится уже не в окрестностях Петербурга, но где-нибудь далеко от него, под небом южной России. Но не должно забывать, что во время создания Пулковской обсерватории и во всю первую половину столетия никто из астрономов и не мечтал о возможности возникновения новой отрасли астрономии, именно астрофизики, и наблюдательная астрономия почти исчерпывалась строжайшим по возможности определением положений небесных тел, главным образом, так называемых неподвижных звезд.

В этом же отношении наша первоклассная обсерватория уже вполне оправдала надежды, возложенные на нее венценосным ее основателем, имя которого она стала носить по повелению Императора Александра II. Пулковские определения положений основных, фундаментальных звезд по точности превосходят все существующие, и во всем мире принимаются за исходную точку при исследованиях в звездной астрономии.

Не на одну Пулковскую обсерваторию обращено было внимание незабвенного Монарха: он повелел устроить обсерватории в Казани и Киеве; при нем приведена была в положение, соответствующее современному тогда состоянию науки убогая дотоль и устаревшая обсерватория в Москве; он учетверил материальные средства обсерватории в Дерпте, во внимание к тому, что она, при директоре В. Я. Струве, много потрудилась для науки и внесла в нее богатый материал важных наблюдений над двойными звездами.

В областях, тесно связанных с астрономией, в геодезии и математической географии, в царствование Николая Павловича было совершено множество важных работ, и Государь всегда поощрял их, поддерживал материальными средствами и не забывал своею милостью честных тружеников науки.

Мне не предлежит касаться неблизких мне сфер знания и области искусств, но заботливость об упрочении науки в России и во благо России - достаточно видна уже из первых строк устава, данного императором Николаем I нашей Академии: "она старается расширить пределы всякого рода полезных человечеству знаний... Она имеет попечение о распространении просвещения. Она обращает труды свои непосредственно в пользу России, распространяя познания о естественных произведениях империи" и т. д.

Император Николай Павлович не был посвящен в глубины астрономической науки, но в его отношении к знанию вообще чуется как бы некоторое предпочтение астрономии, какое-то внутреннее расположение к ней. Стройный порядок системы, строгое соподчинение частей целому, твердость и доказательность перехода от известного к неизвестному - и не в отвлеченной области мышления, а в приложении к конкретному, имеющемуся пред очами и необъятному пространством организму вселенной - все это находило, по-видимому, сочувственные фибры в возвышенной душе Монарха, который в громадной империи своей стремился упрочить законность, стройный порядок и спокойное развитие на стезе правды и добра. В 1850 году, на отчете канцлера Нессельроде, передавая его наследнику престола, он начертал: [Русск. Вест. 1896, июнь, стр. 23] "Дай Бог, чтобы удалось мне сдать тебе Россию такою, какою стремился я ее поставить: сильной, самостоятельной и добродеющей - нам добро, - никому зло".


В беглом очерке, в кратких чертах я напомнил, как создалась Николаевская обсерватория в частности, на сколько император Николай Павлович ценил науку вообще и как заботился об упрочении развития ее в России. Но я ощущаю некоторую неудовлетворенность: я не вымолвил того, что подсказывает мне внутреннее чувство, которое имеет свою память и свои требования.

Зрелыми юношами сошли мы со школьной скамьи на арену жизни в тот самый год, когда скончался император Николай Павлович. Несколько лет до этого прислушивались уже мы к ближайшему течению истории: события, факты, рассказы - виденное и слышанное от отцов - залегло в памяти поколения нашего и близких к нему. По случаю 100-летней годовщины всё это обильно рассеяно во многих сборниках и журналах. История воспользуется этими воспоминаниями, заметками, чтобы начертать характеристику незабвенного Государя; но для этого не пришла еще пора: величавая личность его не помещается еще, выражаясь астрономически, в поле нашего зрения; чрез несколько поколений вперед труд этот станет более возможным.

Историки по ремеслу, и те признают, что теперь невозможна еще даже и полная беспристрастная биография. Для нас же, вращающихся в других сферах знания, дело еще труднее. Но мы и без руководства историков были чутки ко влиянию, к обаянию высокой исторической личности: идеальные, общечеловеческие черты ее характера настраивали созвучно отзывчивые душевные струны ряда поколений, точнее сказать, нарождений и в них, в этих поколениях, слагались известные идеалы, которые для большинства, если не всех, не меркли во всю жизнь.

Помню я, и помнят, конечно, и сверстники мои, как восторгали нас передававшиеся из уст в уста сказания о проявлениях державно-рыцарской честности Монарха.

Самодержавный властелин огромного государства поручает [Русск. Вестн. 1896, июнь, стр. XIII] своему послу в Париже при Карле Х давать советы королю, чтобы этот точно и строго держался конституции, на соблюдение которой дал свое королевское слово.

Он признает [Ibidem, стр. XV] факт независимости Бельгии от Голландии, потому что его признал сам нидерландский король; но не желает признать Леопольда, избранного в короли Бельгии Лондонской конференцией, пока его не признает тот же нидерландский король, и устраняется совсем от конференции, считая поведение последнего двусмысленным и не прямодушным, и т. д., и т. д...

Могли ли оставаться без глубокого и небесследного действия на сердца такие проявления возвышенной честности, а подобных им были десятки и сотни, и мы привыкли твердо верить, что слово государя Николая Павловича было крепче всяких трактатов.

Помню я, не забыли, конечно, и сверстники мои, как глубоко бывали мы тронуты, когда на высоте трона нам указывалось непрестанное стремление исполнить долг. Чувство долга - это, по-видимому, такое простое, обиходное, как бы разменное понятие; но пусть только каждый исполняет свой долг - и пред нами готов материал для стройного, крепкого, благоустроенного государства.

Часто окружающим говорил Государь, что долг "воспрещает ему относиться слегка даже к маловажному вопросу [Русск. Вест. 1896, июль, стр. 465] ибо, возлагая на себя корону, он дал обет посвятить все минуты своей жизни пользам государства и благу подданных". Всю жизнь, до самой кончины стремился он исполнить этот обет.

В начале 1855 года физические силы Государя ослабели и недуг [Русск. Вест. 1896, июль, стр. 465] вступил в борьбу с чувством долга. Февраля 9-го (за девять дней до кончины), уже больной, он решился отправиться в манеж на смотр батальонов, отправлявшихся в Крым. Доктора Мандт и Карелль старались отклонить его от этого намерения; они убеждали его не выходить на воздух, но он, выслушав их советы, сделал вопрос:

- Если бы я был простой солдат, обратили ли бы вы внимание на мою болезнь?

- Ваше Величество, отвечал Карелль, в нашей армии нет ни одного медика, который позволил бы солдату выписаться из госпиталя в таком положении, в каком находитесь вы и при таком морозе (-23°); мой долг - требовать, чтобы вы не выходили еще из комнаты.

- Ты исполнил свой долг, отвечал Государь, дозволь же мне исполнить мой.

По истине трогательно живое сочувствие Государя исполнению долга, как бы маловажен он ни казался и на какой бы ступени государственной лестницы он ни совершался.

Отряд солдат шел однажды вольно и весело с ученья: "Как хорошо должно быть у них на душе, сказал Государь, - они усердно исполнили свой долг".

Воспитание в чувстве долга целого ряда поколений, - среди которых и теперь еще не все отдельные единицы сошли в могилу, на наших глазах блистательно проявляло свои плоды.

Наши братья и кровные наши защищали твердыни Севастополя, и история затруднится указать другие примеры, где бы тысячи и десятки тысяч людей долгие месяцы исполняли свой долг так, что пред их подвигами бледнеет классический подвиг Леонида с горстью спартанцев и т. п... Кому неизвестно, как во имя долга умирали в захолустных ущельях и дебрях Кавказа... А что говорят летописи флота с именами Казарских, Ильиных и т. п... А эпизод со студентами Ришельевского Лицея на Щеголевской батарее....

Воспитываясь в школе доброй, хотя и строгой, мы, скажу откровенно, побаивались Государя; мы знали, что он бывал строг, когда увлечения молодости переходили известные границы. Да и не мы одни, молодое тогда поколение, испытывали это будящее, не дающее распуститься чувство опаски, побаивались и стоящие в ту пору гораздо выше нас.

От одного почтенного, правдивого, сошедшего недавно в могилу столетнего старца, бывшего секретарем у сановника, имевшего доклад у Государя, известно мне следующее. Когда министр этот собирался с докладом, у него нередко делалось заметное нервное расстройство.

- Вам нет причины беспокоиться, успокаивал его секретарь, в ваших докладах все в порядке.

- Это так, отвечал бывало министр, но как поручиться, что в них нет какого-нибудь недосмотра, чего-нибудь недодуманного. Ведь Государь все заметит.

Все знали рыцарскую справедливость Монарха, его великодушие, но и знали все, что там, на высоте трона, "не относятся слегка даже к маловажному вопросу"... Боязнь эта была - "не за страх, а за совесть"...

Высокий пример Государя служил мощным призывом, который немолчно звучал в душе каждого из подданных и в них неусыпное око совести, склонное иногда, как известно, погрузиться в дремоту, становилось бодрее и внимательнее.

Я сказал уже, что мы вступили в жизнь в год кончины императора Николая Павловича, сходя в могилу, он, так сказать, благословил наше поколение и близкие к нему на посильное служение горячо любимому им отечеству.

С тех пор прошло сорок лет, и мы, редея в рядах, подходим к более или менее близкому уже для каждого мрачному входу в ту область, из которой нет возврата. Но и доселе не изгладились в нас впечатления восприимчивой юности.

Там, в глубоких тайниках совести, в минуты смятения ее, как бы возникает величаво-строгая тень того, чьи проницательные очи не оставались равнодушными к тому, как нас готовили и как снаряжали в предстоявший нам жизненный путь.


 

Записка Михаила Петровича Погодина 7 декабря 1853 г.
(Курсивом написано подчеркнутое в подлиннике рукою Императора Николая I)

Вы хотите, чтоб я написал Вам отчет о своем путешествии, особенно в отношении к славянам и современным вопросам. Но с какою целью буду я писать к Вам этот отчет? Если не произвело никакого действия и пропало без вести мое донесение 1842 года, которое так великолепно и удивительно, даже для меня самого, паче чаяния, оправдалось и оправдывается последовавшими событиями, с нынешними включительно, то какую пользу может принести краткая записка? Но так и быть. Исполню Ваше желание, как могу, второпях. Признаюсь, у меня самого давно уже порывалась рука, давно уже волнуется желчь при чтении иностранных газет. Западная логика выведет хоть кого из терпения: переведем на простой Русский язык ее последние ходки.

Помиритесь с турками, говорит она России, вот примирительная нота, нами сообща сочиненная; примите ее, но с тем условием, чтоб Вы не толковали ее статей в свою пользу, а во вред, против себя, а не для себя, под строгой ответственностью.

Или, воюйте с турками, проливайте свою кровь, истощайте свои силы, побеждайте, но с тем условием, чтоб после победы вы отказались от всех своих выгод, не только настоящих, но и прошедших, полученных вашими предками, а предоставили решение нам, и мы устроим все ваши дела как можно полезнее для себя, а не для вас.

Какое положение предоставляется России и в мире, и в войне, и даже после победы? Мудрено и выбирать. Не лучше ли желать уж нам поражения?

Есть ли смысл не только политический, но общий человеческий, в этих предложениях?

Нет, господа, по-русски мы понимаем дело так, что если вы предлагаете нам мир, то мы имеем полное право толковать его в свою пользу: никто себе не лиходей, а если воевать, так, по крайней мере, не даром, и работать на себя, а не на вас, для какого-то мнимого равновесия.

А каково они рассуждают об этом равновесии?

Франция отнимает у Турции Алжир, Англия присоединяет к своей Ост-Индской монархии всякий год почти по новому Царству: это не нарушает равновесия, а Россия заняла Молдавию и Валахию, на время, по слову Русского Государя (а кто же смеет Ему не поверить!), и нарушается равновесие.

Франция среди мира занимает Рим и остается там несколько лет: это ничего, а Россия, если даже думает только о Константинополе, в их собственном воображении, то все здание Европейской политики колеблется. Англия объявляет войну китайцам, которые будто бы ее оскорбили: никто не имеет права вступаться в ее дела, но Россия должна спрашивать позволения у Европы, если поссорится с соседом. Англия разоряет Грецию, поддерживая фальшивый иск одного беглого жида, и жжет ее флот: это действие законное, а Россия требует, в силу трактатов, безопасности миллионам христиан: это слишком усиливает ее влияние на Восток в ущерб всеобщего равновесия. Австрийская Империя погибает, все западные державы молчат и не опасаются, что равновесие без нее нарушится, пусть она погибает: напротив, еще лорд Пальмерстон, старается увеличить ее трудные обстоятельства, а мысль, что Турция, лишится какой-нибудь своей области, или султан ослабеет в верховных правах своих, заставляет Европу трепетать даже за себя.

Грустно, грустно смотреть на Европу. Что сделалось с ней?

Как могло случиться, что отступничество, ренегатство, самое постыдное из человеческих действий, даже в частной жизни, сделалось повсюду как будто а l'ordre du jour [повесткой дня (фр.)], без малейшего зазрения совести.

По какому закону совершенствования могло случиться, что христианские народы, не краснея, становятся под ненавистным некогда знаменем Луны и празднуют ее победы, даже выдуманные?

Откуда такая симпатия к Магомету?

А впрочем, все стараются о мире и желают добра христианам. Поневоле вспомнишь об Иуде и об его лобзаниях.

И что сделала им Россия?

Не говоря о 1812 годе, годе спасения, от которого вся настоящая Европа ведет свое происхождение, в 1848 году кто останавливал волны революционного потока, грозившего поглотить все, по собственному ее сознанию, и образование, и нравственность, и свободу, и науку, и искусство? Кто в 1850 году не допустил Австрию и Пруссию до междоусобной войны, которая могла привести на край гибели ту и другую, а вместе с ними и всю Европу?

Пред началом нынешней войны, сколько сделано было уступок, сколько дано отсрочек, сколько принято ограничений, сколько предложено ультиматумов и ультиматиссимов. Не служили ль все сии согласия, увенчанные полным принятием Венской ноты, не служили ль осязательным доказательством желания нашего сохранить мир?

А самые требования наши? Они были так умеренны, так стары, так просты, так определенны, что только упорное сопротивление принять их сообщило им значение. И если б они были исполнены с первого раза, без дальнейшего рассуждения (как и была готова Турция, без происков Англии, судя по общим слухам), то, кажется, ни один листик не пошевелился бы на дереве в Европе, разве несчастные турецкие христиане вздохнули бы от глубины сердца об отсрочке спасения, но от этих потаенных вздохов положительная Европа, разумеется, не покачнулась бы на сторону, и ни один ее вагон не выскочил бы из своих рельсов.

Кто же виноват в нарушении мира и в вызове опасностей?

Но мы заняли княжества?

Временное условное занятие княжеств, принадлежащих нам почти наравне с Турцией, при торжественном обещании Императора Николая, которому, повторяю, никто не смел не верить, после тридцатилетних доказательств его справедливости и великодушия, не значило ровно ничего, кроме намерения иметь залог, намерения, вынужденного предыдущими обстоятельствами. Занятие должно было показать только, что мы предъявили наши требования не шутя, и что миссия князя Меншикова имела право на внимание со стороны Турции, не менее миссии графа Лейнингена.

Все это так ясно, искренно, естественно, осязательно, что, казалось, не имеет нужды ни в каких дальнейших пояснениях и доказательствах, но слепая ненависть и злоба ничего не понимают и понимать не хотят ("только, и в этом все" - пометка Императора Николая I). Она видяще не видит и слышаще не разумеет.

Какая же причина этой ненависти?

Здесь я должен войти в некоторые подробности.


Есть две Европы: Европа газет и журналов и Европа настоящая. В некоторых отношениях они даже не похожи одна на другую.

В настоящей Европе большинство думает о своих делах, о процентах и об акциях, о нуждах и удовольствиях и не заботится ни о войне, ни о мире, ни о России, ни о Турции, разве в отношении к своим выгодам. Остальное народонаселение с журналами и газетами можно разделить на три категории.

Одни ненавидят Россию, потому что не имеют об ней ни малейшего понятия, руководствуясь сочинением какого-нибудь Кюстина и двух-трех наших выходцев, которые знают свое отечество еще хуже его. Церковь наша, во имя которой мы обнажили теперь меч, называется ересью; все учреждения считаются дикими, и личность беззащитною, литература безгласною, и вся история вчерашнею.

На месте закона они видят везде произвол. Наше молчание, глубокое, могильное, утверждает их в нелепых мнениях. Они не могут понять, чтоб можно было такие капитальные обвинения оставлять без возражения, и потому считают их положительными и истинными. Как же вы хотите, чтоб мы нашли себе у этой категории сочувствие? Чему может она сочувствовать? Вот вред, происшедший от нашего пренебрежения общим мнением! Мы имели бы многих на своей стороне, если бы старались не только быть, но и казаться правыми. ("Величественное молчание на общий лай приличнее сильной державе, чем журнальная перебранка" - пометка Императора Николая I). Другие ненавидят Россию, считая ее главным препятствием общему прогрессу, будучи уварены, что без России конституционные попытки в Германии и повсюду удались бы гораздо полнее; они думают, что и впредь на этом пути прежде всего встретится им Россия. ("Так", отметил Император Николай I). Следовательно, всякое увеличение Русской силы, которая считается темною, опасно и вредно для свободы, для развитая, для просвещения и потому непременно, во что бы то ни стало, должно быть останавливаемо и уничтожаемо. Это взгляд так называемой левой стороны, которую следует вразумлять, что нам до нее дела нет, хоть по головам ходи, лишь только нас не тронь, пока сама не попросит нашего участия.

К третьей категории принадлежат различные выходцы, изгнанники, политические бобыли и пролетарии, которым терять нечего, радикалы, которые имеют целью только в мутной воде рыбу ловить. Они желают войны, какой бы то ни было, надеясь вызвать ею новые происшествия, новые столкновения, полезные для осуществления их замыслов, частных и общих. Между ними поляки и венгерцы удовлетворяют войною вместе и чувству личной мести. С этой категорией всякое объяснение бесполезно: она поймет только грозу и силу.

Наконец, присоедините к ним инстинкт зла, которое естественно ненавидит добро, и как будто слышит себе грозу с Востока. Эта злоба безотчетная имеет для нас даже нечто утешительное, заставляя предполагать в себе большой капитал добра, для нас самих, может быть, сокровенный.

Вот вам мое мнение о народах и массах. Литература играет ныне в Европе жалкую роль: или невежество, или пристрастие внушает ее речи, преимущественно в продажных газетах и журналах, или служащих отголосками партий, или потакающих толпе из корыстных видов.

Правительства почти все против нас: одни из зависти, другие из страха, из личных побуждений. Даже Австрия, недавно спасенная нами от конечной гибели, объявляет себя только что нейтральною и во многих случаях, особенно судя по последним известиям, действует заодно с морскими державами.

Здесь я должен объяснить одно недоразумение, которое может встретиться при чтении моих прежних донесений: я говорил, что Австрия менее Турции имеет внутренней силы и залогов своей долговечности, а Австрия избавилась так блистательно от всех своих опасностей 1848 года и играет теперь такую важную роль в системе Европейских государств. Нет ли здесь противоречия моим положениям? Нет, противоречия никакого нет, потому что Австрия погибла бы безвозвратно, распавшись на составные свои части, если бы не спасла ее Россия.

Россия спасла Австрию в 1850 году и спасает ее всякую минуту теперь: отнимите у венгерцев, итальянцев, славян мысль, что в нужном случал Россия вступится опять за Австрию, и вы увидите, долго ли простоит она? ("Неоспоримо", пометил Император Николай).

По сим причинам можно, кажется, говорить с нею несколько тверже и не считать ее нейтралитета особенным благодеянием, и если великий Император России, на двадцать девятом году Своего царствования, осчастливит своим посещением Ольмюц, то тамошний венчанный юноша не должен бы, кажется, предъявлять Ему выгоды своей искусственной монархии, существующей а la lettre [буквально (фр.)] только по доброй воле его великодушного Союзника, а предать ему себя и ее в полное распоряжение. ("В некоторой степени так, но не совсем", отметил Государь).

Может-быть, я не справедлив к нему, пишучи это под влиянием иностранных газет, которые приписывают ему какую-то самостоятельность, оскорбительную для русского, преданного своему Государю. Может-быть, он исполнен сыновних чувствований к своему благодетелю, как и должен, но, кроме него, в Австрии есть еще правительство, есть дипломатия, есть бюрократия, враждебные искони России, знаменитые своим предательством (как при Екатерине, так и при Павле и при Александре), которым и должно открывать иногда глаза, чтоб не забывались. ("Это так, и одним словом каналий много" - заметил Государь).

Я остаюсь при своем мнении, и нынешнее путешествие утвердило меня в нем окончательно: союз Австрии с Россией еще противоестественнее союза Франции с Англией. Что это за союз - укажу на один маловажный пример - если одной книги, одного номера газеты или журнала нельзя переслать из России в Австрию без величайшего затруднения, как будто бы они были пропитаны ядом. Утвердиться России на Дунае Австрия всегда будет мешать больше, нежели даже Франция и Англия, потому что, приблизясь к Сербии, а, следовательно, к ее Сирмии, военной границе, вообще к славянам ("Так и будет", написал Государь), мы повесим над нею меч Дамоклов; так из чего же мы будем хлопотать? А пожертвовать для нее славянами, значит обрубать себе руки, увечить себе тело.

Впрочем, это все только предположения. Если, вследствие предшествовавших обстоятельств, Австрия есть наша союзница, то так тому и быть. Только, conditio sine qua non [непременное условие (лат.)], она должна быть союзницею верною, искреннею, и безусловною, в огонь и в воду, не из новых выгод и расчетов, а с готовностью принесть всякую жертву в случае нужды. ("Невозможно", отметил Государь).

При малейшем сомнении, подозрении или улике (коих, вероятно, ждать не будем долго), медаль должна перевернуться, ибо Австрию выгоднее иметь нам врагом, нежели другом, выгоднее во всех отношениях, даже без промена ее на Францию, которая может перейти на нашу сторону, а с Францией и говорить нечего. ("Чепуха" - надпись Государя). Франция за Италию отдаст нам в распоряжение не только Австрию и Турцию, но пожертвует, без сомнения, и entente cordiale [сердечным соглашением (фр.)] Англией.

Скажут - правительство во Франции непрочно, и неизвестно, останется ли Бонапарт, или возвратятся Бурбоны.

По моему мнению, во Франции, Франция с Бонапартом или Бурбоном, смотря по тому, кто пораньше встал да палку в руки взял, мы можем внутренно нравственно благоприятствовать более одному, нежели другому, но во внешнем образе действий подражать Англии, которая ублажает и Бонапарта, и Бурбона, и конституционную монархию, и радикальную республику. ("Вранье", отметил Государь). Да к тому же у французов внешняя политика не зависит никогда от образа правления, и в последнее время республика, в эпоху своих оргий, действовала в отношении к Германии и Италии совершенно в духе старых преданий, как будто при Людовике XIV.

Но оставим возможность и обратимся к настоящему времени: кто же наши союзники в Европе? ("Никто, и нам их не надо, если уповаешь безусловно на Бога, и довольно" - помечено Государем).

Союзники наши в Европе, и единственные, и надежные, и могущественные,- славяне, родные нам по крови, по языку, по сердцу, по истории, по вере, а их 10 миллионов в Турции, и (двадцать?) миллионов в Австрии. Это количество, значительное само по себе, еще значительнее по своему качеству, в сравнении с изнеженными сынами Западной Европы. Черногорцы ведь станут в ряды поголовно. Сербы также. Босняки от них не отстанут. Одни турецкие славяне могут выставить двести или более тысяч войска, и какого войска! Не говорю о военной границе, Кроатах, Далматинцах, Славонцах и проч. ("Писано и думано через увеличительное стекло; уменьшено в 1/10 долю, и этого довольно" - надпись Государя).

Вот естественные наши союзники! Покажите нам прекрасную, святую цель освобождения от несносного иноплеменного ига, под которым они стонут 400 лет, умейте управить их силами живыми, могучими, восторженными, и вы увидите, какие чудеса ими сотворятся. Да сколько прибудет силы и у Русского Самсона. Или дух его не в счет уже пошел? Приезжай-ка Государь в Москву на весну, отслужи молебен Иверской Божьей Матери, сходи помолиться ко гробу Чудотворца Сергия, да кликни клич: Православные, за Гроб Христов, за святые места, на помощь к нашим братьям, истомленным в муках! и страданиях! вся земля встанет, откуда что возьмется, и посмотрим, будет ли нам тогда страшен старый Запад, с его логикой, дипломатией и изменою.


В отношении к туркам мы находимся в самом благоприятном, самом выгодном положении, в которое они поставили нас сами, вместе со своими знаменитыми союзниками, по какому-то таинственному движению истории, к  о  т  о  р  а  я       в  и  д  и  м  о       х  о  ч  е  т       ч  е  г  о  -  т  о       д  р  у  г  о  г  о  ,       ч  е  м       л  ю  д  и.

Мы можем сказать: вы отказываетесь обещать нам искреннее, действительное покровительство вашим христианам, которого мы единственно требовали, уверяя вас несколько раз торжественно, пред лицом Европы, что мы не хотим ничего больше и не ищем никаких завоеваний; вы объявили войну и провозгласили уничтожение всех прежних трактатов, для нового определения наших отношений, так мы требуем теперь освобождения славян, и пусть война, избранное вами самими средство, по собственному вашему желанию, решит новый наш спор. ("Так, вероятно, и будет",- надпись Государя).

Скажу даже вот что: если мы теперь не сделаем этого, не освободим славян, так или иначе, под нашим покровительством, то сделают это наши враги, англичане или французы, которые только того и ждут, чтоб мы обробели (о чем распространяются теперь слухи), и согласились заключить мир, то есть уступить, то есть отказаться от всякого влияния на Востоке, от миссии, нам предназначенной со времени основания нашего Государства. Они сделают то, чему теперь мешают, потому что иначе вопроса решить нельзя, а теперешняя их роль ренегатов слишком позорна, и они столь умны, что побоятся оставить ее за собою в истории. В Сербии, Болгарии и Боснии, везде между славянами, они действуют, завели свои, Западные партии, кои предсказал я, впрочем, за десять лет пред сим. Они развратят и освободят славян. Каково же будет тогда нам? ("Совершенно так").

Да! Если мы не воспользуемся теперь благоприятными обстоятельствами, если пожертвуем славянскими интересами, если обманем их расцветшую надежду, или предоставим их судьбу решениям других держав, тогда мы будем иметь против себя не одну шальную Польшу, а десять (чего только враги и желают, о чем и заботятся), и Петровы, Екатеринины высокие предположения и предначинания простите навек! ("Так")

Имея против себя славян, и это будут же самые лютые враги России, укрепляйте Киев и чините Годуновскую стену в Смоленске. Россия снизойдет на степень держав второго класса ко времени Адруссовского мира, поруганная и осрамленная не только в глазах современников, но и потомства, не умев исполнить своего исторического предназначения.

Самая великая и торжественная минута наступила для нее, какой не бывало, может быть, с Полтавского и Бородинского дня! Если не вперед, то назад - таков непреложный закон Истории. Неужели назад? Неужели это случится в царствование Императора Николая, за его неутомимую, беспримерную, после Петровой, службу отечеству, в продолжение 30-ти почти лет, от раннего утра до позднего вечера, без отпусков, болезней и промежутков. Нет! Этого не будет, и Бог Его и нас с ним так не накажет. Нет! Благородное, великодушное русское сердце Его чует, и мы все это видим, какие страницы, не в пример другим, предоставлены ему в Отечественной Истории! Неужели променяет Он их на ту, где было сказано: Петр основал владычество России на Востоке, Екатерина утвердила, Александр распространил, а Николай передал его Латинянам. Нет! Этого не может быть, и этого не будет во веки веков. С ним не пойдем мы назад!

Боже, спаси Царя! (Последний период несколько раз подчеркнут Государем).

Арх. Мин. Иностр. дел. Докл. 1853 г.

 


В.О. Ключевский. Лекция LXXXV. Царствование Николая I.
Задачи. Начало царствования Николая I. Кодификация. Собственная Канцелярия.
Губернское Управление. Рост бюрократии. Крестьянский вопрос. Устройство государственных крестьян.
Законодательство о крестьянах. Его Значение.

ЦАРСТВОВАНИЕ НИКОЛАЯ I. ЗАДАЧИ. Я сделаю краткий обзор главных явлений в царствование Николая, ограничиваясь, впрочем, только событиями жизни правительственной и социальной. С этими двумя процессами, изменением правительственного порядка и перестройкой общественных отношений связаны все главнейшие явления этого времени.

Царствование Николая обыкновенно считают реакцией, направленной не только против стремлений, которые были заявлены людьми 14 декабря, но и против всего предшествовавшего царствования. Такое суждение едва ли вполне справедливо; предшествовавшее царствование в разное время преследовало неодинаковые стремления, ставило себе неодинаковые задачи. Как мы видели, в первую половину его господствовало стремление дать империи политический порядок, построенный на новых основаниях, а потом уже подготовить частные отношения, согласуя их с новым политическим порядком; говоря проще, в первой половине господствовала надежда, что можно дать стране политическую свободу, сохранив на время рабство. Потом, когда обнаружилась нелогичность этой задачи, надо было бы перейти от первой ее половины ко второй, т.е. к предварительной перестройке частных общественных отношений; но тогда уже не хватило энергии, и вторая задача разрешалась без надежды и желания разрешить первую. Эту вторую задачу усвоил себе преемник Александра. Отказавшись от перестройки государственного порядка на новых основаниях, он хотел устроить частные общественные отношения, чтобы на них можно было потом выстроить новый государственный порядок. Я считаю царствование Николая прямым логическим продолжением второй половины предшествовавшего царствования. Такая более скромная задача царствования Николая I объясняется отчасти личными свойствами нового императора.

НАЧАЛО ЦАРСТВОВАНИЯ НИКОЛАЯ I. Император Николай I родился в июне 1796 г., следовательно, за несколько месяцев до смерти своей бабушки; он принадлежал вместе с младшим братом Михаилом ко второму поколению сыновей Павла и получил поэтому иное воспитание, непохожее на то, какое дано было старшим братьям - Александру и Константину. Он воспитан был кое-как, совсем не по программе Руссо. Третий брат готовил себя к очень скромной военной карьере; его не посвящали в вопросы высшей политики, не давали ему участия в серьезных государственных делах. До 18 лет он даже вовсе не имел определенных служебных занятий; только в этом году его назначили директором инженерного корпуса и дали ему в команду одну гвардейскую бригаду, следовательно, два полка.

Вступление Николая I на престол, как мы знаем, было чистою случайностью. Но, не имея серьезных занятий, великий князь каждое утро проводил по нескольку часов во дворцовых передних, теряясь в толпе ждавших аудиенции или доклада. При нем, как при третьем брате, не стеснялись; великий князь мог наблюдать людей в том виде, как они держались в передней, т. е. в удобнейшем для их наблюдения виде. Он здесь узнал отношения, лица, интриги и порядки, так как в той сфере, где он вращался, интриги были синонимом порядка. Эти мелкие познания очень понадобились ему на престоле; он вступил на престол с очень скромным запасом политических идей, которых так много принес сюда его старший брат. Вот почему он мог заглянуть на существующий порядок с другой стороны, с какой редко удается взглянуть на него монарху. Александр смотрел на Россию сверху, со своей философской политической высоты, а, как мы знаем, на известной высоте реальные очертания или неправильности жизни исчезают. Николай имел возможность взглянуть на существующее снизу, оттуда, откуда смотрят на сложный механизм рабочие, не руководствуясь идеями, не строя планов.

Николай поставил себе задачей ничего не переменять, не вводить ничего нового в основаниях, а только поддерживать существующий порядок, восполнять пробелы, чинить обнаружившиеся ветхости помощью практического законодательства и все это делать без всякого участия общества, даже с подавлением общественной самостоятельности, одними правительственными средствами; но он не снял с очереди тех жгучих вопросов, которые были поставлены в прежнее царствование, и, кажется, понимал их жгучесть еще сильнее, чем его предшественник. Итак, консервативный и бюрократический образ действия - вот характеристика нового царствования; поддержать существующее помощью чиновников - еще так можно обозначить этот характер.

В первое время, может быть, под свежим впечатлением недавно пережитых событий новый император был близок к мысли о реформах, но он поставил себе ближайшей задачей предварительно войти в положение дел и принялся усердно изучать самые грязные подробности. Он сам лично ревизовал ближайшие столичные учреждения: бывало, налетит в какую-нибудь казенную палату, напугает чиновников и уедет, дав всем почувствовать, что он знает не только их дела, но и их проделки. В губернии он разослал доверенных сановников для производства строгой ревизии. Вскрывались ужасающие подробности; обнаруживалось, например, что в Петербурге, в центре, ни одна касса никогда не проверялась; все денежные отчеты составлялись заведомо фальшиво; несколько чиновников с сотнями тысяч пропали без вести. В судебных местах император !!нашел!! два миллиона дел, по которым в тюрьмах сидело 127 тыс. человек. Сенатские указы оставлялись без последствий подчиненными учреждениями. Губернаторам назначен был годовой срок для очистки неисполненных дел; император сократил его до трех месяцев, дав неисправным губернаторам положительное и прямое обещание отдать их под суд.

Чтобы поправить действие правительственного механизма, столь расстроенного, составлена была комиссия, известная под именем сенатора Энгеля. Комиссия должна была выработать проект нового судебного устройства. Выработанный проект отличался очень либеральными началами: уничтожалось тайное канцелярское производство, вводилась несменяемость судей и более строгое распределение судебных дел от административных. Император вполне одобрил эти проекты, но нашел их более рассчитанными на будущее, чем на настоящее, и оставил пх без последствии. В этом отношении императора к преобразовательным проектам и выразилось основное начало, которым он руководился; он одобрял все хорошие предложения, которые могли поправить .дело, но никогда не решался их осуществить. Итак, поддерживать существующий порядок - вот программа нового правительства.

КОДИФИКАЦИЯ. Для того чтобы существующий порядок действовал правильно, надо было дать учреждениям строгий кодекс. Над созданием такого кодекса работали с 1700 г., и дело не удавалось. Такой кодекс мог быть выработан при указанной программе: если решено поддерживать существующий порядок, то в свод законов должны быть взяты существующие узаконения; новый свод законов должен быть сводом законов действующих, а не кодексом, созданным отвлеченной мыслью. Эту задачу прежде всего и взялся разрешить Николай. Для этого он учредил при себе особое отделение Собственной канцелярии (II отделение) и в руководители дела призвал лицо, давно искусившееся в этой работе, знакомого нам М.М. Сперанского.

Сперанский после ссылки был назначен пензенским губернатором, потом генерал-губернатором Сибири, изучил обширную Сибирь и составил проект нового ее устройства, с которым и приехал в Петербург в 1821 г. Его оставили в Государственном совете, хотя он не пользовался прежним влиянием; Николай решительно признавал его жертвою политических интриг и при этом ссылался на признание своего старшего брата, будто бы когда-то сказавшего ему, что он в долгу у Сперанского, что он тогда не мог сладить с интригой, хотя знал, что обвинение, взводимое на Сперанского, - клевета. Сперанский еще в 1811 г. начал каяться в своих широких политических затеях, сознавая всю их преждевременность и непригодность, а теперь он к тому же прошел отличную административную школу, ибо что можно представить себе лучше для назидания и знакомства с делом, как ссылка и губернаторство. Сперанскому поручено было составление свода законов. Вылечившись от затей, Сперанский сохранил трудолюбие своей молодости и теперь в короткое время совершил изумительные дела по программе, ему заданной. Прежде всего из разных канцелярий и архивов он стянул к себе все указы, начиная с Уложения 1649 г. и кончая последним указом императора Александра I. Все эти указы, уставы и регламенты он расположил в хронологическом порядке и напечатал их, дав сборнику заглавие "Полное собрание законов Российской империи". Это сборник 45 громадных томов, каждый из которых не всякий осилит поднять. В этот сборник вошло 30 920 номеров. Сборник, за составление которого Сперанский принялся в 1826 г., издан был в 1830 с приложением рисунков, табели и различных указаний. До сих пор это полное собрание материалов остается основным для истории русского законодательства. Это полное собрание законов он и положил в основание действующих законов; из различных указаний он брал годные к действию узаконения, облекал их в краткие статьи, применяясь к тексту подлинника, и со ссылками на источник эти статьи расположил в систематическом порядке, сводя их в особые уставы. Так составился "Свод законов Российской империи", изданный в 1833 г. в 15 томах. В большей части своего состава этот памятник доселе остается действующим у нас кодексом.

"Свод законов Российской империи" расположен в систематическом порядке. В первых трех томах изложены законы "основные и учредительные", т. е. определяющие пределы власти и порядок делопроизводства правительственных учреждений, Государственного совета, Сената, министерств, губернского управления и т. д. В дальнейших пяти томах (в 4, 5, 6, 7, 8-м) изложены законы "государственных сил", т. е. средств, которыми питается государство, законы о государственных повинностях, доходах и имуществе. В 9-м томе изложены законы "о состояниях", т. е. о сословиях. В 10-м томе изложены законы гражданские и межевые. В четырех дальнейших (11, 12, 13 и 14-м) - законы "государственного благоустройства и благочиния", т. е. полицейские, и в последнем (15-м томе) - законы уголовные. Вот строй законов, в котором каждая статья не представляет ничего нового, а извлечена из изданного закона и только нашла место в общей системе. Таким образом, свод законов составился из 42 тыс. статей; это слишком много законов, чтобы знать их; обилие законов есть главный недостаток свода, и сам Сперанский сознавал это. Дальнейшие узаконения присоединились к своду как дополнение, и теперь таких статей свыше 100 тыс. Сперанский смотрел на свод законов только как на подготовительную, черновую работу для выработки удобоприменимого кодекса. Трудно представить себе памятник, более выражающий основную мысль царствования: ничего не вводить нового и только чинить и приводить в порядок старое.

Свод законов, сказал я, издан был в 1833 г.; но, кроме того, Сперанский приводил в порядок целый ряд специальных и местных законодательств: так, ему принадлежит свод военных постановлений в 12 томах; свод законов остзейских и западных губерний; свод законов Великого княжества Финляндского. Свод законов и должен был стать руководством для деятельности правительственных учреждений.

СОБСТВЕННАЯ КАНЦЕЛЯРИЯ. Легко предвидеть, в каком направлении должен был измениться правительственный порядок. Основания правительственного строя остались прежние, но, взявшись руководить громадной империей без всякого участия общества, Николай должен был усложнять механизм центрального управления. Вот почему в его царствование создалось громадное количество либо новых департаментов в старых учреждениях, либо новых канцелярий, комиссий и т. д. Все это время было эпохой необозримого количества комитетов и комиссий, которые создавались для каждого нового государственного вопроса. Всего лучше выразилась мысль этих правительственных перемен в создании целого сложного управления.

Сам руководя важнейшими делами, входя в их рассмотрение, император должен был иметь собственную канцелярию; такая канцелярия и создана была четырьмя отделениями под таким названием - Собственная его величества канцелярия, существующая и доселе, только не в полном комплекте отделений. Вот перечень этих отделений, который, может быть, понадобится, чтобы увидеть, каким кругом дел хотел непосредственно руководить носитель государственной власти. Первое отделение подготовляло бумаги для доклада императору и следило за исполнением высочайших повелений; второе отделение образовалось из бывшей комиссии составления законов, занималось кодификацией законов и состояло под управлением Сперанского до смерти его в 1839 г.; третьему отделению поручены были дела высшей полиции под управлением начальника, который был вместе и шефом жандармов (теперь это отделение упразднено); четвертое отделение управляло благотворительными воспитательными заведениями, начало которым положено было императрицей вдовой Марией Федоровной; это - ведомство императрицы Марии. При Николае существовало даже пятое отделение собственной е. в. канцелярии - для подготовки нового порядка управления и государственных имуществ, о чем мы скажем после.

ГУБЕРНСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ. Областное управление при Николае I осталось на прежних основаниях, даже в прежнем виде; оно не было усложнено, подобно центральному; подверглось некоторым изменениям только управление сословное, дворянское. Как мы знаем, дворянству было предоставлено учреждениями 1775 г. решительное господство в местном управлении. При императоре Павле упразднены были некоторые из судебных и губернских учреждений; при Александре было даже несколько расширено участие дворянства в местном управлении; не передавая всех подробностей, укажу, что по учреждениям 1775 г. судебные палаты (уголовная и гражданская, служившие высшей инстанцией для сословных высших учреждений, например губернского магистрата, верхнего земского суда) не имели сословного характера, состояли из членов от короны. По закону 1780 г. предоставлено было дворянству и купечеству выбирать по два заседателя в обе палаты, которые действовали вместе с председателем и советником от короны. По закону 1831 г. дворянству предоставлено было право выбирать председателей обеих палат. Таким образом, и общий суд, несословный, в губернии отдан был в распоряжение дворянства, но зато было ограничено право участия дворянства в губернском управлении установлением ценза. В губернских учреждениях 1775 г. на дворянских съездах право выбора имел каждый потомственный дворянин или высший штаб-офицерский чин. Положение 1831 г. точнее определяло участие дворян в съездах и выборах: именно, одни дворяне могли участвовать в съездах с голосом, другие - без голоса. Право участвовать с голосом имел потомственный дворянин, достигший 21 года, имевший недвижимую собственность в губернии, получивший на действительной службе по крайней мере чин 14-го класса или служивший три года по дворянским выборам, вот главные условия. Не удовлетворявшие им потомственные дворяне участвовали в съездах без голоса. Притом и право голоса было двоякое: одни дворяне подавали голос во всех делах, обсуждавшихся в собрании, другие во всех, кроме выборов; право участвовать во всех делах и в выборах предоставлено было потомственным дворянам, которые имели в губернии не менее 100 душ крестьян или не менее 3 тыс. десятин удобной, хотя и незаселенной, земли. Голос во всех делах, кроме выбора, принадлежал потомственным дворянам, которые имели в губернии менее 100 душ или 3 тыс. десятин земли. Один разряд дворян имел непосредственное право голоса, другой - посредственный голос через уполномоченных; именно мелкие участки складывались в одно, так чтобы их совокупность составляла нормальный участок в 100 душ, и выбирали одного уполномоченного на дворянский съезд. Законом 1837 г. усложнено было устройство земской полиции, как известно, руководимой дворянством. Исправник, начальник уездной полиции, действовал по-прежнему, но каждый уезд разделен на станы, и во главе стана поставлен был становой; становой - коронный чиновник, который назначается губернским управлением только по рекомендации дворянского собрания. Принимая во внимание все перемены, внесенные в губернское управление, следует сказать, что влияние дворянства на местное управление не было усилено; расширено было участие, но вместе и ослаблено введением цензов и сочетанием выборных должностей с коронными. До сих пор дворянство было руководящим классом в местном управлении; со времени издания законов 1831 и 1837 гг. дворянство стало вспомогательным средством коронной администрации, полицейским орудием правительства.

Вот и все важные перемены, какие были внесены в центральное и губернское управление. Легко заметить, что этими переменами нарушено было равновесие между тем и другим; центральное управление было страшно расширено, и в нем получила необыкновенное развитие канцелярия; местное управление осталось в прежней форме. Если мы представим усиленную деятельность, какая внесена была императором в учреждения, то нам понятен будет главный недостаток управления. Все дела велись канцелярским порядком, через бумагу; размноженные центральные учреждения ежегодно выбрасывали в канцелярии, палаты десятки, сотни тысяч бумаг, по которым эти палаты и канцелярии должны были чинить исполнение. Этот непрерывный бумажный поток, лившийся из центра в губернии, наводнял местные учреждения, отнимал у них всякую возможность обсуждать дела; все торопились очищать их: не исполнить дело, а "очистить" бумагу - вот что стало задачей местной администрации; все цели общественного порядка, который охранялся администрацией, все свелись к опрятному содержанию писаного листа бумаги; общество и его интересы отодвинулись перед чиновником далеко на задний план. Все управление представляло громадный и не совсем правильный механизм, который без устали работал, но который был гораздо шире, тяжелее наверху, чем внизу, так что нижние части и колеса подвергались опасности треснуть от слишком усиленной деятельности в верхних. Чем больше развивался такой механизм, тем менее оставалось у руководителей его возможности следить за действием его частей. Никакой механизм не мог усмотреть за работой всех колес, за их ломкой и своевременной починкой. Таким образом, руководство делами уходило с центра вниз; каждый министр мог только, посмотрев на всю эту громадную машину государственного порядка, махнуть рукой и предоставить все воле случая; настоящими двигателями этого порядка стали низшие чиновники, которые очищали бумаги. Этот недостаток и выражен был самим наблюдательным императором, который сказал раз, что Россией правит не император, а столоначальники. Такой вид представляло здание бюрократизма, как оно было поставлено в это царствование, т. е. как оно было тогда завершено.

РОСТ БЮРОКРАТИИ. Достиг ли этот бюрократический механизм государственной цели лучше, чем прежде, на это дает простой ответ одна цифра. В начале царствования император пришел в ужас, узнав, что только по ведомству юстиции во всех служебных местах им произведено 2 800 тыс. дел. В 1842 г. министр юстиции представил государю отчет, в котором значилось, что во всех служебных местах империи не очищено еще 33 млн. дел, которые изложены по меньшей мере на 33 млн. писаных листов. Вот каких результатов достигло бюрократическое здание, завершенное в это царствование. Накопление бумаг, однако, вовсе не улучшило исправности и отчетности учреждений. Под покровом канцелярской тайны совершались дела, которые даже теперь кажутся чистыми сказками. В конце 20-х годов и в начале 30-х производилось одно громадное дело о некоем откупщике; это дело вели 15 для того назначенных секретарей, не считая писцов; дело разрасталось до ужасающих размеров, до нескольких сотен тысяч листов. Один экстракт дела, приготовленный для доклада, изложен был на 15 тыс. листов. Велено было, наконец, эти бумаги собрать и препроводить из Московского департамента в Петербург; наняли несколько десятков подвод и, нагрузив дело, отправили его в Петербург, но оно все до последнего листа пропало без вести, так что никакой исправник, никакой становой не могли ничего сделать, несмотря на строжайший приказ Сената; пропали листы, подводы и извозчики.

Столь развитой правительственный механизм требовал множество рабочих рук. Царствование Николая I было временем развития чиновничества, знати, табели о рангах. К сожалению, мы не имеем точных статистических данных, чтобы судить о размножении чиновничества; можно только понять, чего стоило казне содержание этого административного рабочего люда. Сверх окладов, за особые заслуги, чиновникам раздавали из казенных земель аренды обыкновенно на 12 лет, как делается и доселе. До 1844 г. аренд выдавалось ежегодно разным чиновникам [на] 30 тыс. [руб.]; определяя поземельный доход по 4%, мы найдем, что арендная сумма равнялась 750 млн руб. (это только добавочное вознаграждение чиновникам). Кроме того, чиновникам раздавали за заслуги в собственность незаселенные, но доходные казенные земли и угодья; до 1844 г. таких земель было роздано свыше миллиона десятин. Вот что стоило государству содержание той администрации, которая умела терять дела, изложенные на нескольких сотнях тысяч листов.


КРЕСТЬЯНСКИЙ ВОПРОС. Я заметил, что новое правительство, действуя в консервативном духе и бюрократическими средствами, не сняло с очереди поставленных вопросов внутреннего устройства. Новый император с начала царствования имел смелость приступить и к крестьянскому вопросу; но он разрешил вести его тайно от общества, чисто бюрократическими средствами. В начале царствования, под влиянием движения 14 декабря, в крестьянском населении распространились слухи о скором освобождении. Чтобы прекратить их, новый император издал манифест, в котором прямо заявил, что в положении крепостных крестьян не будет сделано никакой перемены, но при этом секретно было внушено через губернаторов помещикам, чтобы они соблюдали "законное и христианское обращение" с крестьянами. Мысль об освобождении крестьян занимала императора в первые годы царствования, и он внимательно высматривал людей, которые бы могли совершить это важное дело. Присутствие этой мысли у императора обнаруживалось не раз; так, в 1834 г., беседуя с Киселевым, император указал на большие картоны, стоявшие у него в кабинете; он прибавил, что в этих картонах с начала царствования он собрал все бумаги, касающиеся процесса, "какой, - говорил Николай, - я хочу вести против рабства, когда наступит время, чтобы освободить крестьян по всей империи". Для разработки этого вопроса в продолжение царствования составлялось несколько секретных или весьма секретных комитетов; они обсуждали тяжелое дело; просматривая положение не только крепостных, но и всех крестьян, вырабатывали проекты, большая часть которых оставалась неосуществленной.

Нет надобности передавать деятельность этих секретных или весьма секретных комитетов; достаточно только сказать, что в 1826 г. составлен был первый секретный комитет для выработки нового положения "об устройстве всех состояний людей". Я сказал, что император сначала не чужд был некоторой мысли о реформе; комитет этот вырабатывал проект устройства сословий; вопрос о крепостных крестьянах возбужден был запиской Сперанского, который теперь яснее смотрел на дело, чем в 1808 - 1809 гг. Проект этот был уже приготовлен для подписи, но предварительно был отослан в Варшаву к наместнику, великому князю Константину, который вооружился против него, наделал много замечаний и тем остановил его распространение. Комитеты эти, впрочем, оставили следы своей деятельности в законодательстве по крепостному вопросу.

Чтобы понять эти следы, надобно представить себе в главных чертах состав русского общества того времени. Возьмем данные VIII ревизии, произведенной в 1836 г.; по этим данным, оказалось, что в Европейской России без Царства Польского и без Финляндии, но с Сибирью народонаселение простиралось до 52 млн. Сельское население по-прежнему решительно преобладало численностью над остальными классами, именно в составе его считалось до 25 млн. крепостных крестьян, принадлежавших или дворянам, или некоторым благотворительным и учебным заведениям, или частным фабрикам и заводам (по закону Петра 1721 г.). Крестьян государственных с удельными считалось миллионов 17 или 18 [Как мы знаем, удельные крестьяне образовались из прежних дворцовых по Учреждению об императорской фамилии 1797 г.; этой фамилии отчислено известное количество крестьян, по преимуществу дворцовых, которые и названы были удельными]; последних, по VII ревизии, было слишком 1 млн. душ обоего пола. Все цифры, которые я излагаю, означают души настоящие, а не ревизские, т. е. души обоего пола. На все остальные классы, следовательно, приходилось миллионов 9 - 10, считая здесь и военное; духовенства в том числе считалось 272 тыс. Трудно определить количество городского я, состоявшего из купцов, фабрикантов, мещан и ремесленников; купцов трех гильдий считалось около 128 тыс.

Если вы представите себе по этим цифрам, как расчисленно было общество, вы увидите, какой странный вид оно представляло. Высшие сословия - гильдейские гражданские, гильдейские купцы, духовенство - представляли в численном отношении маленькие неровности чуть заметные нарывы на народном теле; между тем только эти неровности маленькие и пользовались полнотою гражданских прав; масса сельского населения была в этих правах, так что на деле было мало разницы между казенными или вольными крестьянами. Так как всюду господствовал крепостной принцип, то и крестьяне относились к дворянским исправникам или коронным чиновникам - становым - почти так же, как крепостные крестьяне к своему господину.

Теперь представим, что все это сельское население в части своих дел ведалось особой своей администрацией или землевладельцами, или чиновниками земской полиции и что общие правительственные учреждения ведали свободными, только высшим сословием. Какой социальный материал был у описанного сложного правительственного механизма, чем собственно правили эти бюрократические учреждения - Государственный совет, министерства и т. д.? Они правили ничтожной кучкой народа, может быть миллионом с небольшим душ; вся остальная масса ведалась своими особыми властями, и дело ее не доходило до общих учреждений. Один администратор того времени, принявши в расчет численное неравенство между свободными и несвободными людьми, рассчитал, что Русское государство по количеству свободных людей в 45 раз меньше Франции.

УСТРОЙСТВО ГОСУДАРСТВЕННЫХ КРЕСТЬЯН. Важнейший результат деятельности комитетов, составленных для устройства крестьянского населения, состоял в учреждении особого управления государственных крестьян. Чтобы приготовить развязку крепостного вопроса, правительство Николая задумало облегчить ее косвенным средством, дать казенным крестьянам такое устройство, которое, подняв их благосостояние, вместе с тем служило бы и образцом для будущего устройства крепостных крестьян. Казенных крестьян, сказал я, считалось тогда миллионов 17 - 16, если исключить из них дворцовых. Кроме земель, которыми пользовались эти крестьяне, в непосредственном обладании казны было еще множество ненаселенных земель и лесов; такой считалось около 90 млн десятин, а казенного леса - около 119 млн десятин. Прежде казенные крестьяне, как и земли с лесами, ведались в особом департаменте министерства финансов; теперь решено было выделить этот громадный государственный капитал в особое управление. Министерство финансов, занятое другими делами и преследовавшее одну цель - извлечение из всех статей наибольшего дохода, не могло надлежавшим образом следить за бытом казенных крестьян, вот почему они оставались без защиты в руках дворянской администрации, которая эксплуатировала их в пользу помещичьих крестьян. Самые тяжелые натуральные повинности складывали на крестьян казенных, щадя помещиков. Благодаря всему этому быт казенных крестьян расстроился; они обеднели и стали тяжелым бременем на плечах правительства. Каждый неурожай заставлял казну выдавать огромные суммы на пропитание этих крестьян и на обсеменение полей.

Итак, казенных крестьян решено было устроить так, чтобы они имели своих защитников и блюстителей их интересов. Удача устройства крестьян казенных должна была подготовить успех освобождения и крепостных крестьян. Для такого важного дела призван был администратор, которого я не боюсь назвать лучшим администратором того времени, принадлежащим к числу лучших государственных людей нашего века. Это был Киселев, который в начале прошедшего царствования, по заключению Парижского мира, назначен был послом в Париже; ему поручено было устроить новое управление государственных крестьян и имуществ. По его плану открыто было в 1833 г. новое министерство государственных имуществ, во главе которого он и был поставлен. Для управления государственными имуществами на местах созданы были палаты государственных имуществ. Киселев, делец с идеями, с большим практическим знанием дела, отличался еще большою доброжелательностью, тою благонамеренностью, которая выше всего ставит общую пользу, государственный интерес, чего нельзя сказать о большей части администраторов того времени. Он в короткое время создал отличное управление государственными крестьянами и поднял их благосостояние. В несколько лет государственные крестьяне не только перестали быть бременем для государственного казначейства, но стали возбуждать зависть крепостных крестьян. Ряд неурожайных годов - 1843 г. и следующие - не только не потребовал ссуды государственным крестьянам, но даже Киселев не израсходовал на эти ссуды и запасного капитала, им образованного. С тех пор крепостные крестьяне стали самым тяжелым бременем на плечах правительства. Киселеву принадлежало то устройство сельских и городских обществ, основные черты которого были потом перенесены в положение 19 февраля для вышедших на волю крепостных крестьян.

ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО О КРЕСТЬЯНАХ. Кроме всего этого Киселеву принадлежала также и мысль одного важного закона, касавшегося крепостных крестьян. Как мы знаем, 20 февраля 1803 г. издан был закон о вольных хлебопашцах; по этому закону землевладельцы могли отпускать на волю крепостных крестьян с земельными наделами по добровольному с ними соглашению. Этот закон, плохо поддержанный правительством, оказал незначительное действие на быт крепостных; в продолжение 40 лет на волю вышло таким образом немного крестьян. Больше всего останавливала помещиков необходимость отдавать землю в собственность крестьян. Киселев думал поддержать действие этого закона, устранив это главное препятствие. В его несколько впечатлительной голове (недостаток, от которого несвободны все доброжелательные головы) мелькнула мысль, что можно совершить постепенное освобождение крестьян, предоставив это дело частной инициативе. Мысль закона состояла в том, что помещики могли по добровольному соглашению с крестьянами уступать им свои земли в постоянное наследственное пользование на известных условиях. Эти условия, раз составленные и утвержденные правительством, не должны были меняться; таким образом крестьяне будут прикреплены к земле, но лично свободны, а помещик сохранит за собою права собственности на землю, к которой прикреплены крестьяне. Помещик сохранял судебную власть над крестьянами, но уже терял власть над их имуществом и трудами; крестьяне работали на помещика или платили ему столько, сколько было поставлено в условии. Зато помещик освобождался от обязанностей, какие на нем лежали по владению крепостными, от ответственности за их подати, от обязанности кормить крестьян в неурожайные годы, ходатайствовать за них в судах и т. д. Киселев рассчитывал, что таким образом, поняв выгоду таких сделок, помещики сами поспешат устранить неприятности. При сохранении крепостного права образец устройства крестьян, выходивших, таким образом, на волю, был уже готов в сельском устройстве крестьян государственных, разделенных на волости и общины с выборными управлениями, судами, со свободными сходками и т.д.

Проект Киселева подвергся поправкам и, облеченный в закон 2 апреля 1842 г., не оправдал ожидания; это закон об обязанных крестьянах; ему дана была такая редакция, которая почти уничтожила его действие. К тому же на другой день по издании закона последовал циркуляр министра, которым тогда был Перовский; этот циркуляр и разделал закон; в нем было подтверждено с ударением, что права дворян на крепостных крестьян остаются неприкосновенными, что они не потерпят ущерба в этих правах, если в силу закона не пойдут на сделки с крестьянами. Помещики встревожились в ожидании указа; они уже давно привыкли смотреть на Киселева как на революционера; в Москве и губернских городах этот закон вызвал живые толки. Когда прочитали указ министра, все успокоились, все увидали, что это буря в стакане воды, что правительство так только, из приличия, издало этот указ, чтобы очистить бумагу. В самом деле, только два помещика воспользовались этим законом.

По крестьянскому вопросу издан был ряд других законов, которые частью выработаны были комитетами. Я могу только перечислить важнейшие из них; не определяя размера работ крестьян на землевладельцев, закон не определял размера обязательного участка земли, какой должен помещик давать крестьянам. Правда, был издан еще в 1797 г. закон о трехдневной барщине, но он оставался без действия, но закон о размере обязательного надела не существовал; вследствие этого иногда происходили печальные недоразумения. В 1827 г. кой должен помещик давать крестьянам. Правда, был издан еще в 1797 г. закон о трехдневной барщине, но он оставался без действия, но закон о размере обязательного надела не существовал; вследствие этого иногда происходили печальные недоразумения. В 1827 г. брать в казенное управление или же предоставлять таким крепостным крестьянам право перечисляться в свободные городские состояния. Это был первый важный закон, которым правительство наложило руку на дворянское право душевладения. В 40-х годах издано было частью по внушению Киселева еще несколько узаконений, и некоторые из них столь важны, как закон 1827 г. Так, например, в 1841 г. запрещено было продавать крестьян в розницу; в 1843 г. запрещено было приобретать крестьян дворянам безземельным; таким образом, безземельные дворяне лишались права покупать и продавать крестьян без земли; в 1847 г. было предоставлено министру государственных имуществ приобретать на счет казны население дворянских имений. Киселев еще тогда представил проект выкупа в продолжение 10 лет всех однодворческих крестьян, т. е. крепостных, принадлежащих однодворцам, известному классу в южных губерниях, которые соединили в себе некоторые права дворян с обязанностями крестьян. (Платя подушную подать, однодворцы как потомки бывших служилых людей сохранили право владеть крепостными.) Этих однодворческих крепостных Киселев и выкупал по 1/10 доле в год. В том же 1847 г. издано было еще более важное постановление, предоставлявшее крестьянам имений, продававшихся в долг, выкупиться с землею на волю. Наконец, 3 марта 1848 г. издан был закон, предоставлявший крестьянам право приобретать недвижимую собственность.

ЕГО ЗНАЧЕНИЕ. Легко заметить, какое значение могли получить все эти законы. До сих пор в дворянской среде господствовал взгляд на крепостных крестьян, как на простую частную собственность владельца наравне с землей, рабочим инвентарем в т. д. Мысль, что такою собственностью не может быть крестьянин, который платит государственную подать, несет государственную повинность, например рекрутскую, - мысль эта забывалась в ежедневных сделках, предметом которых служили крепостные крестьяне. Совокупность законов, изданных в царствование Николая, должна была коренным образом изменить этот взгляд; все эти законы были направлены к тому, чтобы охранить государственный интерес, связанный с положением крепостных крестьян. Право владеть крепостными душами эти законы переносили с почвы гражданского права на почву права государственного; во всех них заявлена мысль, что крепостной человек не простая собственность частного лица, а прежде всего подданный государства. Это важный результат, который сам по себе мог бы оправдать все усилия, потраченные Николаем на разрешение крестьянского вопроса.

Но был и другой столь важный результат, который вышел незаметно из основной мысли закона 2 апреля 1842 г. Результат этот надо весь поставить на счет графа Киселева. Закон просто говорил, что землевладелец может входить с крестьянином в добровольное соглашение, уступая ему право постоянного пользования землей на известных условиях, после чего крестьянин переставал зависеть от землевладельца, а последний освобождался от обязанностей, сопряженных с владением крепостными; только это и говорил закон. Между тем можно было посмотреть на закон и с другой стороны. Очевидно, личная свобода приобреталась крестьянином даром, без выкупа; закон молча вошел в действующее законодательство. Помещики, говоря о неудаче закона, смеялись над ним, но они не заметили, какой переворот совершился в законодательстве; свобода крестьянской личности, следовательно, не оплачивалась; а мы помним, как государственные люди, даже очень умные, вроде адмирала Мордвинова, таксировали крестьянскую личность, назначая известную сумму за возраст. Как скоро молчаливо было признано законом это начало, тотчас же из закона могли вывести, что личность крестьянина не есть частная собственность землевладельца, что их связывают отношения к земле, с которой нельзя согнать большую часть государственных плательщиков. На почве закона 1842 г. только и стало возможно Положение 19 февраля, первая статья которого гласит, что крестьяне получают личную свободу "без выкупа". Повторяю, что этот закон надо отнести весь на счет графа Киселева.

Итак, в царствование Николая законодательство о крепостном праве стало на новую почву и достигло важного результата - общего молчаливого признания, что крепостной крестьянин не есть частная собственность землевладельца; закон 1842 г. достиг перемещения в праве, но не в положении крестьян. Законодательство при этом могло достигнуть и практических результатов, и эти результаты вышли бы из законодательства Николая, если бы законы применялись иначе. Однако в нашей внутренней истории XIX в. нет ничего любопытнее применения законов о крепостных крестьянах в царствование Николая, ничто так не наводит на размышление о свойстве государственного порядка. Приведу отдельный случай. Мы видели, какое важное значение имеет закон 1827 г. о четырех с половиною десятинах земли; этот закон был внесен в первое издание Свода законов. После Сперанского второе отделение Собственной е. в. канцелярии издавало второе издание Свода законов. Заглянули в него: закона 1827 г. нет как нет; он не был отменен, а просто пропал без вести, как пропало известное дело об откупщике.

Можно понять, какое важное значение мог бы иметь закон 8 октября 1847 г., предоставлявший крестьянам имений, продававшихся с публичного торга, выкупаться с землей: две трети дворянских имений состояли в неоплатных долгах казенным учреждениям. Сумма этих долгов близко подходила к миллиарду. Собственно говоря, освобождение крестьян можно было бы совершить чисто финансовой операцией, назначив срок для уплаты долгов, н потом конфисковать имения, как они конфискуются и теперь частными банками. Но не хотели прибегать к такой политической стратегеме, пользуясь затруднительным положением дворянства. Имений, которые продавались с публичного торга, было множество, но, чтобы крестьяне могли выкупаться, нужно было устроить удобный для них порядок аукциона, устроить известный порядок оповещения крестьян о продаже, наконец, устроить им возможность получать ссуды (редкое имение могло тотчас собрать достаточное количество своих денег), ничего этого не было предусмотрено. Закон просто был брошен в аукционную залу, со всех сторон полились представления о затруднениях, какие встречались при применении закона. Правительство могло поступить двояко: сознавая недостаток выработанного закона, оно могло гласно отменить его; сознавая пользу этого закона, оно могло развить и поправить его; то и другое оно могло сделать по праву, ибо каждое правительство может и отменить закон и поправить его, сознаваясь в ошибке; все это в порядке вещей. Поступили иначе. Высочайшая власть не отменяла закона, но через несколько месяцев вышло новое издание Свода законов; закона 8 октября там не оказалось. Имения продавали с торгов, крестьяне обращались с ходатайством к правительству; им говорили, что закона об этом нет, им показали издание, и просители не находили его там. Высшая власть не отменяла закона; бюрократия, устроенная для установления строгого порядка во всем, представляла единственное в мире правительство, которое крадет у народа законы, изданные высшей властью; этого никогда не было ни в одну эпоху, кроме царствования Николая, и, вероятно, никогда не повторится.

Точно так же разделан был закон 1848 г., предоставлявший крестьянам право приобретать недвижимую собственность. Он был так выражен, что крестьяне отказались от пользования этим законом. Крестьяне могли приобретать недвижимую собственность с согласия помещика; они должны были заявлять помещику свое желание и возможность приобрести собственность: землевладелец мог и отказать в этом согласии, то он знал, что у крестьянина есть капитал, и, пользуясь своим правом, миг отнять его или мог дать согласие на покупку собственности, а потом взять у крестьянина, ибо оставалась еще в полном действии статья, которая гласила, что крестьянин не имеет права начинать иск. Значит, закон одной рукой давал сословию право, а другой подчинял пользование этим правом безграничному произволу.

Так умела выражать мысли верховной власти тогдашняя бюрократия; выразив столь своеобразно мысль закона, она тем самым отменила высочайшую волю. Это нужно знать, чтобы понять печальную справедливость слов императора, который сказал, что империей правит столоначальник. Благодаря недостатку решительности все законодательство Николая о крестьянах осталось без практических последствий, которые надо отличать от перемен в праве. Трудно объяснить эту непоследовательность и эту нерешительность; даже крепостники-землевладельцы удивились. Среди толков, вызванных законом 2 апреля, в бумагах Киселева записано и одно любопытное возражение, которое тогда часто повторяли. Некий дворянин говорил: "Зачем нас мучают этими полумерами? Разве в России нет верховной власти, которая может приказать землевладельцам отпустить своих крестьян на волю с землей или без земли? Это вправе сделать верховная власть. Дворянство, всегда верно преданное престолу, получив приказ исполнить это, исполнило бы его". Что можно было сказать против этого возражения, шедшего из среды помещиков, которые были против освобождения крестьян? Надо думать, что недостаток решимости и последовательности, боязнь пользоваться верховной властью объясняются недостатком знакомства со средой и настоящим того класса, интересы которого преимущественно были связаны с крепостным правом. Дворянство при Николае внушало более страха чем при Александре. Рассматривая бумаги неофициального комитета, который собирался при Александре в начале его царствования, мы там встречаем такие суждения графа Строганова о дворянстве, которые показывают, что государственные люди того времени вовсе не считали его средой, способной дать правительству оппозицию.


В.С. Соловьев. Памяти Императора Николая I

Могучий Самодержец, которого сегодня благочестиво поминает Русское царство, не был только олицетворением нашей внешней силы. Если бы он был только этим, то его слава не пережила бы Севастополя. Но за суровыми чертами грозного властителя, резко выступавшими но требованию государственной необходимости (или того, что считалось за такую необходимость), в императоре Николае Павловиче таилось ясное понимание высшей правды и христианского идеала, поднимавшее его над уровнем не только тогдашнего, но и теперешнего общественного сознания. не перед одною же внешнею силой преклонился гений Пушкина и не одна грандиозность привязала к государю сердце поэта! Лучшая сторона характера и образа мыслей императора Николая I, хорошо знакомая в кругах, близких к престолу, скрывалась и доселе скрывается для большинства за подавляющим обликом державного великана. В нынешний день, когда всюду поется вечная память императору Николаю Павловичу, хорошо напомнить именно эту, менее известную, человечную и духовную сторону его личности: земное величие проходит; для императора, потрясенного и сокрушенного внешними неудачами и внутренними разочарованиями, - блеск этого величия померк еще ранее смертного часа, - только добро и правда, связанные с высшею природой человека, достойны вечной памяти.

Когда после трагической смерти Пушкина появилось письмо Жуковского к его отцу с описанием последних дней великого поэта, одно обстоятельство могло показаться странным и загадочным, именно поручение государя: "Скажи Пушкину, что я его прощаю". К чему, собственно, относилось это прощение? И почему государь как будто брал на себя то, что принадлежит к обязанности духовника? Конечно, дуэль, будучи тяжким грехом, есть, вместе с тем, легкий проступок против законов государственных, но за этот проступок смерть была уже и так слишком большим искуплением. В последние годы обнародованные по этому делу документы и известия разъяснили недоумение, "к новой славе императора Николая Павловича". Сердечно полюбивший поэта, гордившийся своим Пушкиным, государь знал его необузданный характер и боялся за него. С нежною заботливостью следил он за его поступками и после первой несостоявшейся дуэли призвал его и потребовал от него честного слова, что в случае необходимости новой дуэли он прежде всего даст об этом знать ему, государю. Но в деле ложной чести была забыта первая обязанность честности. Если бы Пушкин исполнил данное им слово, Россия не потеряла бы своей лучшей славы, и великодушному государю не пришлось бы оплакивать вместе с гибелью поэта и свое рыцарское доверие к человеку. Было здесь что прощать, и есть в этом деле за что помянуть вечною памятью императора Николая I!

Еще более характерно его отношение к Ю.Ф. Самарину в тяжелый 1849 г., когда под впечатлением революционного движения в Европе император счел себя вынужденным усилить строгость правительственных мер. Притом дело шло не о знаменитом поэте, которым восторгалась вся Россия и которым государь должен был дорожить уже из одного патриотического чувства: дело шло о начинающем чиновнике, который тогда успел заявить себя только неумеренной ревностью к обрусению Остзейского края, вопреки видам государя и местной администрации: Самарин был обвинен в том, что он нарушил служебный долг, распространяя рукописную книгу со вверенными ему по службе секретными документами и с проповедью насильственного введения православия и русской народности в Прибалтийских губерниях. За обвиненного могло говорить только то, что государь когда-то знал его родителей. Самарин подлежал суду, но император "своею, - как он сам выразился, - деспотическою властью" велел посадить его в крепость, через несколько дней послал к нему для беседы своего духовника, а затем потребовал его к себе и имел с ним наедине в высшей степени замечательный разговор. Упрекнув Самарина за формальное нарушение служебных обязанностей, государь обратился к содержанию книги: "Вы, очевидно, - сказал он, - возбуждали вражду немцев против русских, вы ссорили их, тогда как следует их сближать; вы укоряете целые сословия, которые служили верно: начиная с Палена, я мог бы высчитать до 150 генералов. Вы хотите принуждением, силой сделать из немцев русских, с мечом в руках, как Магомет: но мы этого не должны именно потому, что мы - христиане. Вы писали под влиянием страсти: я хочу думать, что она была раздражена личными неприятностями и оскорблениями. II далее: "Вы пишете: если мы не будем господами у них и т.д., т.е. если немцы не сделаются русскими, русские сделаются немцами; это писано было в каком-то бреду. Русские не могут сделаться немцами; но мы должны любовью и кротостью привлечь к себе немцев". В заключение государь сказал: "Теперь вы должны совершенно перемениться, служить, как вы присягали. верой и правдой, а не нападать на правительство. Мы все так должны служить; я сам служу не себе, а вам всем; я обязан наводить заблуждающихся на путь истины: но я никому не позволю забываться: я не должен этого но той же самой присяге, которой и я верен. Теперь это дело конченное: помиримся и обнимемся... Поезжайте теперь в Москву и успокойте ваших родителей; поезжайте завтра, если соберетесь; ступайте сейчас к министру внутренних дел и скажите ему, что я вас отпускаю"... Двадцать лет спустя Самарин писал: "Я благодарен судьбе, доставившей мне случай видеть покойного императора с глазу на глаз, слышать прямодушную речь его и унести в память из кратковременного с ним свидания образ исторического лица, неожиданно передо мной явившегося в строгой и благородной простоте своего обаятельного величия" [Сочинения Ю.Ф Самарина. т VII. стр. ХС - XCVI].

Но наше впечатление не ограничивается этим. Кроме великодушного характера и человеческого сердца в этом "железном великане", - какое ясное и твердое понимание принципов христианской политики! "Мы этого не должны, именно потому, что мы - христиане", - вот простые слова, которыми император Николаи I "опередил" и свою и нашу эпоху, вот начальная истина, которую приходится напоминать нашему обществу! В последние дни в высшей степени своевременно напомнил их нам знаменитый государственный человек, начавший свое полувековое служение в царствование Николая I. "В вопросах верования народного, - пишет К.П. Победоносцев в начале своей замечательной книги,- - "государственной власти необходимо заявлять свои требования и устанавливать свои правила с особливою осторожностью, чтобы не коснуться таких ощущений и духовных потребностей, к которым не допускает прикасаться самосознание народной массы. Как бы ни была громадна власть государственная, она утверждается ни на ином чем, как на единстве духовного самосознания между народом и правительством, на вере народной: подкапывается с той минуты, как начинается раздвоение этого, на вере основанного сознания. Народ, в единении с государством, много может понести тягостей, много может уступить и отдать государственной власти. Одного только государственная власть не вправе требовать. одного не отдадут - того. в чем каждая верующая душа н отдельности и псе вместе полагают основание духовного бытия своего и связывают себя с вечностью. Есть такие глубины, до которых государственная власть не может и не должна касаться, чтобы не возмутить коренных источников верования в душе у всех и каждого" ["Московский сборник", изд. К.П. Победоносцева. М., 1896, стр. 1 - 2].

Эти прекрасные слова выражают истину общего значения, особенно важную в такой стране, где - как у нас в России - народная масса разделена на многие племенные и религиозные группы и где так легко под благовидным предлогом отдаться той неразумной антихристианской ревности, которую с такою несокрушимою простотой император Николай I обличил и осудил в молодом славянофильстве. Ограждая от внешних принудительных требований и правил то, "в чем,- по превосходному выражению К.П. Победоносцева,- каждая верующая душа в отдельности и все вместе полагают основание духовного бытия и связывают себя с вечностью",- должны ли мы исключить при этом все те души, которые веруют иначе, чем мы, и не по-нашему связывают себя с вечностью,- должны ли мы признать их веру не за веру и их не за душу? Из-за сводов царственной гробницы звучит величавый ответ: "Нет, не должны, именно потому, что мы - христиане". Провозглашая ныне вечную память императору Николаю I, забудем ли мы лучший из его заветов!?:

Следующая глава  
К оглавлению  



 Б.Н.Тарасов    Николай I и его время


[Становление]   [Государствоустроение]   [Либеральная Смута]
[Правосознание]   [Возрождение]   [Армия]   [Лица]
[Новости]