No graphic -- scroll down
 Б.Н.Тарасов    Николай I и его время

Высочайший Манифест 14 марта 1848 г.
Божиею милостию
Мы, Николай Первый,
Император и Самодержец
Всероссийский,
и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всенародно:

После благословений долголетнего мира, запад Европы внезапно взволнован ныне смутами, грозящими ниспровержением законных властей и всякого общественного устройства.

Возникнув сперва во Франции, мятеж и безначалие скоро сообщились сопредельной Германии и, разливаясь повсеместно с наглостию, возраставшею по мере уступчивости Правительств, разрушительный поток сей прикоснулся, наконец, и союзных Нам Империи Австрийской и Королевства Прусского. Теперь, не зная более пределов, дерзость угрожает, в безумии своем, и Нашей, Богом Нам вверенной России.

Но да не будет так!

По заветному примеру Православных Наших предков, призвав в помощь Бога Всемогущего, Мы готовы встретить врагов Наших, где бы они ни предстали, и, не щадя Себя, будем, в неразрывном союзе с Святою Нашей Русью, защищать честь имени Русского и неприкосновенность пределов Наших.

Мы удостоверены, что всякий Русский, всякий верноподданный Наш, ответит радостно на призыв своего Государя; что древний наш возглас: за веру, Царя и отечество, и ныне предукажет нам путь к победе: и тогда, в чувствах благоговейной признательности, как теперь в чувствах святого на него упования, мы все вместе воскликнем:

С нами Бог! разумейте языцы и покоряйтеся: яко с нами Бог!

Дан в С.-Петербург в 14 день марта месяца, в лето от Рождества Христова 1848-е, Царствования же Нашего в двадцать третие.

На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

"НИКОЛАЙ"


Император Николай Павлович в его речи к депутатам с.-петербургского дворянства, 21 марта 1848 г.

Сообщаемая далее на страницах "Русской Старины" речь императора Николая Павловича к депутатам С.-Петербургского дворянства, приносившим Его Величеству благодарность за вновь дарованные дворянству права и преимущества и выражавшим государю чувства дворян по поводу Венгерской кампании, была записана одним из депутатов, сенатором графом Василием Петровичем Завадовским, (р. 21 июня 1798 г. + 10 октября 1855 г.) и хранится в подлинной рукописи, в числе прочих бумаг графа, в моем архиве.

За буквальную верность сказанного Государем, по записке графа Завадовского, конечно нельзя ручаться, но, в виду исторического интереса слов Императора Николая Павловича, я считаю необходимым сообщить записку графа Завадовского редакции "Русской Старины", для напечатания на страницах ее уважаемого и столь интересного издания.

Позволяю себе надеяться, что лица, слышавшие, вместе с графом Завадовским, слова государя и прочитавшие их теперь на страницах "Русской Старины", не откажут исправить записанное графом Василием Петровичем Завадовским, если что либо, из сказанного государем императором Николаем Павловичем 21-го марта 1848 г., было им забыто или невольно изменено.

15-го июня 1883 г.
В.В. Голубцов.
Александровский-Голубцовский завод
Пермской губернии.

21 марта 1848 года, Государь Император удостоил принять избранных депутатов С.-Петербургского дворянства, для поднесения Его Величеству всеподданнейшего благодарения за всемилостивейше дарованные дворянству права и преимущества , а также для изъявления желания поднести Его Величеству адрес о готовности дворян снова принести в жертву престолу и отечеству личность и достояние.

Государь Император, удостоив братски обнять нас, изъявил монаршее благоволение за прежнюю и настоящую службу дворян и сказал, что он никогда не сомневался в преданности дворянства к престолу и отечеству.

После того Его Величество изволил сказать нам:

"Господа! Внешние враги нам неопасны; все меры приняты и на этот счет вы можете быть совершенно спокойны. Войска, одушевленные чувством преданности к престолу и отечеству, готовы с восторгом встретить мечем нарушителей спокойствия. Из внутренних губерний я получил донесения самые удовлетворительные. Не далее как сегодня возвратились посланные мною туда два адъютанта мои, которые также свидетельствуют об искренней преданности и усердии к престолу и отечеству. Но в теперешних трудных обстоятельствах я вас прошу, господа, действовать единодушно. Забудем все неудовольствия, все неприятности одного к другому. Подайте между собою руку дружбы, как братья, как дети родного края, так чтобы последняя рука дошла до меня и тогда, под моею главою, будьте уверены, что никакая сила земная нас не потревожит.

В учебных заведениях дух вообще хорош, но прошу вас, родителей, братьев и родственников наблюдать за мыслями и нравственностью молодых людей. Служите им сами примером благочестия и любви к царю и отечеству, направляйте их мысли к добру и если заметите в них дурные наклонности, старайтесь мерами кротости и убеждением наставить их на прямую дорогу. По неопытности они могут быть вовлечены неблагонадежными людьми к вредным для общества и пагубным для них самих последствиям. Ваш долг, господа, следить за ними.

У нас существует класс людей весьма дурной, и на который я прошу вас обратить особенное внимание - это дворовые люди. Будучи взяты из крестьян, они отстали от них, не имея оседлости и не получив ни малейшего образования. Люди эти вообще развратны и опасны как для общества, так и для господ своих. Я вас прошу быть крайне осторожными в отношениях с ними. Часто, за столом или в вечерней беседе, вы рассуждаете о делах политических, правительственных и других, забывая, что люди эти вас слушают и по необразованности своей и глупости толкуют суждения ваши по-своему, т. е. превратно. Кроме того, разговоры эти, невинные между людьми образованными, часто вселяют вашим людям такие мысли, о которых без того они не имели бы и понятия. Это очень вредно!

Переходя к быту крестьян, скажу вам, что необходимо обратить особенное внимание на их благосостояние. Некоторые лица приписывали мне по сему предмету самые нелепые и безрассудные мысли и намерения. Я их отвергаю с негодованием. Когда я издал указ об обязанных крестьянах, то объявил, что вся без исключения земля принадлежит дворянину-помещику. Это вещь святая и никто к ней прикасаться не может. Но я должен сказать с прискорбием, что у нас весьма мало хороших и попечительных помещиков, много посредственных и еще более худых, а при духе времени, кроме предписаний совести и закона, вы должны для собственного своего интереса заботиться о благосостоянии вверенных вам людей и стараться всеми силами снискать их любовь и уважение. Ежели окажется среди вас помещик безнравственный или жестокий, вы обязаны предать его силе закона. Некоторые русские журналы дозволили себе напечатать статьи, возбуждающие крестьян против помещиков и вообще неблаговидные, но я принял меры и этого впредь не будет.

Господа! У меня полиции нет, я не люблю ее: вы моя полиция. Каждый из вас мой управляющий и должен для спокойствия государства доводить до моего сведения все дурные действия и поступки, какие он заметит. Если и в моих имениях вы усмотрите притеснения и беспорядки, то убедительно прошу вас, не жалея никого, немедленно мне о том доносить. Будем идти дружною стопою, будем действовать единодушно и мы будем непобедимы.

Правило души моей откровенность, я хочу, чтобы не только действия, но намерения и мысли мои были бы всем открыты и известны; а потому я прошу вас передать все мною сказанное всему С.-Петербургскому дворянству, к составу которого я и жена моя принадлежим, как здешние помещики, а кроме того всем и каждому."

Сообщ. В.В. Голубцов.


Император Николай и освобождение христианского Востока

В "Русской Старине", в заметках по поводу Восточной войны 1853 - 1856 годов, была высказана мысль, что если со временем появится в печати обширная собственноручная переписка императора Николая, прервавшаяся только за несколько дней до кончины государя и обнимающая собою все политические и военные вопросы того времени, то это будет лучшим памятником, воздвигнутым этому державному вождю России [См. "Русскую Старину" 1875 г., т.XIII, стр. 639]. С тех пор прошло много лет, но каждое вновь открываемое историческое свидетельство, касающееся этой эпохи и, вообще, тридцатилетия с 1825 по 1855 год, служит только подтверждением справедливости высказанного тогда взгляда.

К числу таких драгоценных памятников, доселе еще не сделавшихся достоянием истории, относится, без сомнения, помещенная ниже собственноручная записка императора Николая о восточном вопросе, предназначавшаяся для государственного канцлера графа Нессельроде; она написана государем в начале ноября 1853 года, в то время, когда недоброжелательство западных держав (в особенности же Англии) к России обрисовалось уже с достаточною ясностию. До сих пор, ни один историк Восточной войны 1853 - 1856 годов не упомянул об этой записке и никто не подозревал о том новом направлении русской политики, которую намеревался придать ей император Николай в 1853 году. Предания священного союза, связавшие Россию по рукам и по ногам, готовы были, наконец, прерваться и русскому государственному эгоизму предстояло вступить в свои законные права. Но злой рок воспрепятствовал осуществлению благих намерений государя и на Россию обрушились беспримерные испытания:

Вот что начертал император Николай для вразумления своего канцлера.

"Непозволительные заявления лорда Абердина, заключающие в себе явное намерение затруднить наши действия на море и в тоже время дозволение действовать против нас этим же путем [Великобританское правительство объявило, что оно ничего не предпримет на берегу Дуная, пока война не будет перенесена на правый берег; затем Англия предупреждала, что она доставит материальную поддержку Турции только в случае атаки, направленной нами с моря, против одного из турецких черноморских портов. Принимая подобную систему действий, Англия утверждала, что она тем не менее не находится с нами в разрыве.
На депеше барона Бруннова, сообщившего это оригинальное решение лондонского кабинета 26-го октября 1853 г., император Николай написал:
"С'est infвme. Et les turcs pourraient inopinйment passer la rive gauche; voilа un paradoxe digne des anglais. Ainsi c'est la guerre avec nous. Soit".
("Это подло. И турки смогли бы внезапно перейти на левый берег; вот порядок, достойный англичан. В результате война с ними. Пусть будет так". (фр.))
Синопский бой произошел 18-го ноября; англо-французский флот вступил в Черное море 22-го декабря 1853 года.]
, вынуждают нас обратиться к комбинации, способной вести нас прямо к нашей цели, увеличив наши средства действия и обеспечив их от нападений англичан.

Кажется, что английское правительство, вступаясь за турок, предвидит, что существование их империи в Европе сделается невозможным в весьма близком будущем и теперь уже соображает свои действия таким образом, чтобы иметь возможность обратить против нас последствия этого кризиса. Для этого, может быть, оно само встанет во главе освобождения европейских христиан с целью дать им затем такое устройство, чтобы условия их будущего существования шли бы совершенно в разрез с нашими существеннейшими интересами.

Не представляется ли, следовательно, нашим настоятельным долгом предупредить этот постыдный расчет и объявить теперь же всем державам, что, сознавая всю бесполезность общих усилий обратить турецкое правительство на путь справедливости и, вынужденные к войне, исход которой не может быть определен заранее, мы остаемся верны нашему провозглашенному уже принципу отказаться, по возможности, от всякого завоевания, но вместе с тем признаем, что наступило время восстановить независимость христианских народов в Европе, подпавших, несколько веков тому назад, оттоманскому игу. Принимая на себя почин этого святого дела, мы приглашаем все христианские нации присоединиться к нам для достижения этой священной цели. Дело идет не только о христианах греко-католического вероисповедания, но и о судьбе всех христиан, без всякого различия, подвластных в Европе мусульманскому владычеству. Таким образом, мы провозглашаем желание действительной независимости молдаво-валахов, сербов, болгар, босняков и греков с тем, чтобы каждый из этих народов вступил в обладание страною, в которой живет уже целые века, и управлялся человеком по собственному выбору, избранным им самим из среды своих же соотечественников.

Я думаю, что сделанное таким образом воззвание или заявление должно произвести быструю перемену во мнении всего христианского мира и, быть может, возвратить его к более правильным понятиям об этом важном событии или, по крайней мере, освободить его от исключительного и злонамеренного руководства английского правительства.

Я вижу только одно средство, способное положить предел недоброжелательству англичан, так как невозможно предположить, чтобы после подобного заявления они все-таки решились бы примкнуть к туркам, чтобы вместе с ними сражаться против христиан.

Само собою разумеется, что после достижения первоначальной цели, будущее устройство освобожденных областей должно быть предоставлено общему соглашению. Нет сомнения, что оно представит еще не мало затруднений, но я вполне убежден, что разрешение их не встретит непреодолимых препятствий. К тому же, если успех увенчает наши намерения, то представится более вероятия одержать верх и в остальных наших намерениях.

Было бы крайне необходимо послать без малейшего замедления в эти области способных людей, чтобы ознакомиться с их положением и собрать на месте как можно скорее точные сведения о действительном настроении местных жителей и о содействии, на которое мы можем рассчитывать со стороны их. Люди, подобные Ковалевскому, были бы для этого весьма полезны. Это следовало бы сделать по отношению к сербам и боснякам, так как все, что касается до болгар, нам уже известно. Сверх того, следует немедленно вызвать сюда из Молдавии и Валахии депутацию, избранную из самых рассудительных бояр и духовных лиц, чтобы ознакомить их с нашими намерениями насчет их будущности и тем склонить их на сторону этого проекта".

Император Николай передал эту записку гр. Нессельроде и по поводу содержавшихся в ней мыслей имел с ним продолжительную беседу. Легко себе представить с каким ужасом престарелый представитель преданий 1815 года выслушал смелые предположения, высказанные при этом свидании государем! Чтобы поколебать решимость императора Николая, граф Нессельроде ухватился за верное средство: он выставил противоречие этого проекта с политическим направлением, которому неуклонно придерживались почти полстолетия, и невозможность для консервативной Европы (l'Europe conservatrice) следовать за Россией по этому новому пути. Не довольствуясь словесным опровержением и выраженными сомнениями, граф Нессельроде представил государю, 8-го ноября 1853 года, еще записку ["Последний разговор, которым в. в., угодно было удостоить меня, оставил во мне самое тягостное впечатление, так как я имел несчастие не угодить в. в. Но почитая своим священным долгом не скрывать от в. в. ни одной из своих мыслей и представлять свои сомнения относительно проектов, которые совесть моя заставляет меня считать опасными для интересов России, представляю при сем записку о тех камнях преткновения, которые в. в. встретите на пути своем при выполнении плана, изложенного в вашей предыдущей записке". Н.III.], в которой доказывал невозможность для нас вызвать восстание христиан, не становясь в тоже время в противоречие с основными правилами, которыми мы до сих пор руководствовались, и не лишая вместе с тем консервативную Европу возможности присоединиться к нам и согласиться с нами. Она будет иметь право, писал граф Нессельроде, возражать нам словами всех наших заявлений, в которых мы постоянно уверяли, что, вступая в пределы княжеств, мы не предпримем ничего, что могло бы вызвать восстание христианского населения против султана.

По мнению канцлера, вопрос этот может представиться совершенно в ином виде в том случае, когда с наступлением весны мы будем вынуждены необходимостию вести против Порты беспощадную войну; если в это время, что весьма вероятно, христиане, без всякого с нашей стороны подстрекательства, восстанут поголовно, тогда мы можем принять их восстание как совершившийся факт. При решительном движении значительных сил, которые мы должны будем выставить на театре военных действий и при согласовании этого движения с восстанием христиан, Оттоманская империя не будет в состоянии выдержать такого удара и перестанет существовать. Конечно, Англия и Франция не возьмут на себя труда вновь завоевать шаг за шагом в пользу султана освобожденную уже территорию, защищаемую Россией и христианскими народами, готовыми умереть с оружием в руках за свою национальную независимость. Тогда независимость эта может быть провозглашена Россиею пред лицем всего мира, и это будет носить на себе характер такого беспристрастия и великодушия (un tel caractиre de dйsinteressement et de gйnкrositй), что недоброжелательность и недобросовестность не будут в состоянии ее оспорить. Вследствие этого, граф Нессельроде признавал необходимым теперь же разведать о настроении населений, о которых идет речь, и собрать точные данные о средствах борьбы, которыми они будут располагать, а также о размере денежной помощи, которая будет необходима им для приобретения оружия и боевых припасов.

Император Николай возражал государственному канцлеру. "Я не разделяю вашего чувства безопасности; я убежден, что англичане, весьма мало разборчивые в своих действиях, лишь только убедятся в том, что успех войны склоняется на нашу сторону, не задумаются переменить роль и тотчас же пожелают присвоить себе дело освобождения христиан, чтобы лишить нас инициативы в этом предприятии. Преследуя, без всякого стеснения, исключительно свои личные интересы, они постараются придать делу освобождения такое направление, которое, по их мнению, окажется для нас самым вредным. Должны ли мы допустить это? - полагаю, что нет. Провозглашение освобождения должно быть сделано нами лишь тогда, когда мы будем наверное знать, что христиане не только желают освобождения, в чем не может быть сомнения, но что они готовы действовать не щадя жизни и с напряжением всех их усилий при нашей поддержке.

Мнение графа Нессельроде восторжествовало. Все было отложено в долгий ящик и благоприятный момент безвозвратно утрачен.

26-го декабря 1853 г. барон Мейендорф донес из Вены, что по сведениям, полученным из Константинополя, представители четырех великих держав настаивают у Оттоманской Порты на освобождении ею христианских подданных. Император Николай написал на этой депеше следующие многознаменательные слова: "Вот оно, прав ли я?"

Н.К. Шильдер.


Собственноручная записка Императора Николая I о войне с Турциею. Разослана в начале ноября 1853 года.

Кампания 1854 года может открыться при разных условиях; она быть может:

1) оборонительною против одних турок в Европе и наступательною в Азии;

2) оборонительною против турок в союзе с Франциею и Англиею и наступательною в Азии;

3) наступательною и в Европе и Азии против одних турок, и

4) наконец, наступательною и в Европе и Азии, несмотря на союз турок с Франциею и Англиею.

Неуверенность или сомнение, что предпримут Англия и Франция при открытии кампании, требует с нашей стороны таких соображений, которые бы, обеспечив собственные наши границы от неприятельских предприятий, давали, однако, нам возможность наносить наибольший вред Турции, не тратя без необходимости русской крови.

Итак, следует меры наши разделить на два отдела:

1) обеспечение собственных границ;

2) действия против врагов наступательно.

Нападения на наши границы сухопутно предвидеть нельзя; ожидать можно только морских действий или высадок.

В Балтике требуются особые соображения, и потому здесь об этом говорить не стану.

В Черном море нападения на границы наши могут быть: на Одессу, на Крым или на береговые форты по берегу Кавказа.

Из трех случаев последний самый для нас невыгодный, и ежели флоты французский и английский войдут в Черное море, вряд ли возможно будет продолжать занимать берег, разве Анапу, Новороссийск, Геленджик, Сухум-Кале; прочие форты, вероятно, надо будет покинуть, сколько бы ни желательно было избегнуть сей необходимости.

Атака на Крым равномерно возможна только при содействии французов и англичан, и появление их войск в Царьграде потребует уже предохранительных мер против подобного покушения.

Атака на Одессу из трех случаев наименее опасна, ибо, кроме цели бомбардировки беззащитного города, других последствий иметь не может, не представляя удобств к высадке, ежели вблизи отряд некоторой силы.

Переправа через Дунай вблизи Измаила или Рени также невероятна по трудности самой переправы и во всяком случае удобно может быть отбита.

Итак, кажется, на первый случай сим ответствовано.

Приступаю ко второму.

Оставаясь при принятом уже плане оборонительной войны в Европе, 2-х назначенных корпусов с 8-ю казачьими полками достаточно, чтоб не только оборонять Молдавию и Большую Валахию, но и Малую Валахию; а как турки уже заняли переправу у Калафата, то нужно будет сперва изгнать их оттуда и остановиться до обстоятельств, о которых ниже упомяну.

В то же время, ежели Господь благословит оружие наше, желательно, чтобы кавказский корпус наступал и овладел Карсом, Баязетом и Ардаганом, что исполниться должно в течение зимы или ранней весны.

Ежели перемены не будет в упорстве турок в течение сего времени, тогда наступит второй период действий, и уже тогда мы приступим к переправе через Дунай (примерно, в марте 1854 года).

Начав с сильной демонстрации у Сатунова войсками, в Бессарабии расположенными, и в то же время в виду переправы у Гирсова войсками 3-го корпуса, настоящую переправу исполним выше Видина 4-м корпусом. Есть надежда, что предприятие сие удасться может, и вслед затем надо будет обложить и приступить к осаде Видина.

Расположение сербов к нам дает мне надежду, что наше появление в сем крае их побудит приняться за оружие и стать рядом с нами, чем можно действия наши облегчить.

Как бы турецкая армия сильна не была, но попытки наши с начала кампании к переправе на двух точках должны держать их в недоумении, в чем именно состоит настоящее намерение наше, и не даст им вовремя собрать все главные их силы на верховья Дуная. Но ежели они не вдались в обман и стянули главные свои силы к Видину, тогда наши фальшивые атаки обратятся в настоящие, и войска у Сатунова и Гирсова овладеют переправами и занять должны край до Троянова вала, блокируя Исакчу, Тульчу и Кюстенджи, ежели крепости сии восстановлены и того потребуют.

Полагая, что обе сии переправы будут исполнены 15-ю и 9-ю дивизиями, будет за Дунаем здесь 34 батальона и, вероятно, одна кавалерийская дивизия с 2-мя казачьими полками.

В то же время останутся в окрестностях Бухареста 7-я и 8-я дивизии с одною кавалерийскою бригадою и 2-мя казачьими полками для защиты края до дальнейшего развития обстоятельств.

Сим кончается 2-й период действий.

Третий период будет осада Видина, действия против турецкой армии, ежели она пойдет на помощь Видину, или против войск в Бабадагской области. У Видина надо идти к ним навстречу и стараться их разбить, напустив сербов им в левый фланг и тыл. У Троянова вала, ежели не сильны, разбить их; ежели очень сильны, отступить к Гирсову, и тогда, вероятно, уже у Видина не будут они сильны, и осада беспрепятственно произведется.

Вероятно, за сербами поднимутся и болгары, и тем положение турок еще более затруднится.

Взятием Видина (вероятно, в августе) кончится третий период.

Во все эти три периода на флоте может лежать обязанность не только способствовать защите берегов наших, но наносить возможный вред туркам, препятствуя свободному сообщению с их портами; все это возможно будет лишь тогда, когда английского и французского флотов в Черном море не будет, по крайней мере в превосходных силах.

Эскадре на Абхазских берегах в особенности следует усугубить надзор за недопуском турецких судов их Батума и Анатолии.

Флотилия на Дунае состоять должна в распоряжении князя Горчакова; ее содействие будет весьма полезно как для воспрепятствования переправам турок от Гирсова вниз по Дунаю, так и для способствования переправ наших войск и прикрытия мостов, когда действия наши дойдут до сей эпохи.

Ежели потеря Видина, Карса, Баязета и Ардагана не поколеблет упорства турок, тогда наступит четвертый период.

Полагаю, что ему предшествовать должно воззвание к единоплеменным и единоверным народам к восстанию объявлением, что мы идем вперед для избавления их от турецкого ига. Вероятно, сие последует чрез год, т. е. в ноябре 1854 года, в ту эпоху года, где уже военным действиям в тех краях природа препятствует.

Разрешенное формирование волонтерных рот будет тогда служить основанием или корнем новых ополчений в Сербии и Булгарии, на что употребится зима.

Следует здесь решить: как армии нашей зимовать?

Полагаю, что 4-й корпус, занимая Видин, может расположиться вокруг его по сербским селениям, или частию в Малой Валахии. Войска в Большой Валахии останутся в ней. Те же, которые переправились чрез Дунай у Сатунова и Гирсова, могут занять собственно Бабадаг и окрестности и мостовое укрепление в Гирсове.

В этом положении проведем зиму с 1854 на 1855 год.

В Азии желательно завладеть Кабулетом и Батумом, не подаваясь далее вперед, но делая частые набеги, дабы держать турок в тревоге, и предоставляя персиянам вести наступательную войну для их пользы.

Начало 1855 года укажет нам, какую надежду возлагать можем на собственные способы христианского населения Турции, и останутся ли и тогда Англия и Франция нам враждебны. Мы не иначе должны двинуться вперед, как ежели народное восстание на независимость примет самый обширный и общий размер; без сего общего содействия нам не следует трогаться вперед; борьба должна быть между христианами и турками; мы же как бы оставаться в резерве.

Быть может, что для развлечения турецких сил приступить можно будет к осаде Силистрии, но мудрено сие теперь же предугадать.

Канц. Воен. Мин., секр. Дело № 60, 1853 г.


Воззвание, написанное собственноручно Императором Николаем.
(Препровождено князю Варшавскому 7 апреля 1854 г.)

На переписанном пометка Государя: "Очень хорошо; приготовь к отправлению к князю Варшавскому и сообщи к сведению графу Нессельроду. Письма к фельдмаршалу пришли попозже".

Единоверным братьям нашим в областях Турции.

По воле Государя Императора Российского, вступил я с победоносным и христолюбивым воинством Его в обитаемый вами край, не как враг, не для завоеваний, но с крестом в руках, с святым знамением Богоугодной цели, для которой подвизаемся.

Сия единственная цель Благоверного и Всемилостивейшего Государя моего есть защита Христовой Церкви, защита вас, православных ее сынов, поруганных неистовыми врагами. Не раз лилась уже за вас Русская кровь и, с благословением Божьим, лилась не даром. Ею орошены права, приобретенные теми из вас, которые менее других стеснены в своем быте. Настало время и прочим христианам стяжать те же права не на словах, а на деле.

Итак, да познает каждый из вас, что иной цели Россия не имеет, как оградить святость Церкви, общей нашей Матери, и неприкосновенность вашего существования от произвола и притеснений.

Братья во Христе, воскресшем в искупление человеков! Соединимся в общем подвиге за Веру и ваши права! Дело наше свято! Да поможет нам Бог!

Арх. Канц. Воен. Мин., 1854 г., секр. д. 35


Собственноручно написанный и исправленный Императором Николаем манифест 11 апреля 1854 г.

Пометка Государя: "Напечатать завтра, а раздать в день Светлого Воскресения, послав несколько экземпляров к Г. Закревскому, так, чтобы пришли во время".

С самого начала несогласий Наших с Турецким Правительством, Мы торжественно возвестили любезным Нашим верноподданным, что единое чувство справедливости побуждает Нас восстановить нарушенные права православных Христиан, подвластных Порте Оттоманской. Мы не искали и не ищем завоеваний, ни преобладательного в Турции влияния сверх того, которое по существующим договорам принадлежит России.

Тогда же встретили Мы сперва недоверчивость, а вскоре и тайное противоборство Французского и Английского правительств, стремившихся превратным толкованием намерений Наших ввести Порту в заблуждение. Наконец, сбросив ныне всякую личину, Англия и Франция объявили, что несогласие наше с Турцией есть дело в глазах их второстепенное, но что общая их цель - обессилить Россию, отторгнуть у нее часть ее областей и низвести Отечество Наше с той степени могущества, на которую оно возведено Всевышнею Десницею.

Православной ли России опасаться сих угроз! Готовая сокрушить дерзость врагов, уклонится ли она от Священной цели, Промыслом Всемогущим ей предназначенной.

Нет!! Россия не забыла Бога! Она ополчилась не за мирские выгоды; она сражается за Веру Христианскую и защиту единовременных своих братий, терзаемых неистовыми врагами.

Да познает же все Христианство, что как мыслит Царь Русский, так мыслит, так дышит с ним вся русская семья, верный Богу и Единородному Сыну Его Искупителю Нашему Иисусу Христу Православный Русский народ.

За Веру и Христианство подвизаемся! С нами Бог, никто же на ны!

Арх. Канц. Воен. Мин., 1854 г., с. д. № 36.


Письма

Письмо Императора Николая I к гр. Витгенштейну.
15 декабря 1825 года.

Граф Петр Христианович. Вам известна непоколебимая воля Брата Моего Константина Павловича, исполняя которую, Я вступил на Престол с пролитием крови Моих подданных; вы поймете, что во Мне происходить должно и верно будете жалеть обо Мне.

Что здесь было - есть тоже, что и у вас готовилось, и что, надеюсь, с помощию Божиею, вы верно помешали выполнить. С нетерпением жду от вас известий на счет того, что г. Чернышев вам сообщил; здесь открытия наши весьма важны и все почти виновные в моих руках; все подтвердилось по смыслу тех сведений, которые Мы и от г. Дибича получили.

Я в полной надежде на Бога, что сие зло истребится до своего основания.

Гвардия себя показала, как достойно памяти ее покойного Благодетеля.

Теперь Бог с вами, любезный Граф. Моя доверенность и уважение вам давно известны и Я их от искреннего сердца здесь повторяю вам искренний Николай.

С. П. Б. 15 декабря 1825 года.

Император Николай Павлович и Карамзин в последние его дни.
Их переписка.

Покойная Екатерина Николаевна Муромцева передала нам из архива своего деда-дяди князя А. Н. Голицына два подлинных письма Карамзина, одно к нему, другое к Императору Николаю Павловичу, в царствование которого историограф жил около полугода. Печатая здесь эти письма, присоединяем к ним и другие два письма его, как и ответы на них, заимствуя их из книги М. П. Погодина (М. 1866).

31 октября 1825 года, на вечере у императрицы-матери Карамзин читал выдержку из XII-го тома своей истории, про осаду Троицкой лавры. На чтении присутствовал великий князь Николай Павлович, и оно произвело на него сильное действие. 15 ноября Карамзин переехал из Царского Села в Петербург, а 14 декабря провел почти весь день в Зимнем дворце и на Дворцовой и Исаакиевской площадях, куда императрица-мать посылала его в мундирном одеяньи, в башмаках, шелковых чулках, узнавать о ходе рокового события. В него кидали камнями. К концу дня он изнемог и уже не был в силах исполнить желание нового государя о составлении статьи для Северной Почты о происходившем и указал для того на Д. Н. Блудова. За тем императрица-мать ежедневно звала его к себе, и тут он в присутствии Николая Павловича говорил смело и решительно про ошибки предыдущего царствования, должен был вступать в споры с Мариею Федоровною. Эти поездки в Зимний дворец подорвали здоровье Карамзина, и хотя потом он оправлялся несколько, но 22 марта 1826 года написал к Государю следующее письмо.

Всемилостивейший Государь.

В начале примите еще от слабого Историографа невольно слабое выражение чувства сильного: живейшей сердечной благодарности за трогательные для меня знаки вашего участия в моей тяжкой болезни: И в какие дни! Вы делали то, что делал Александр. Эта мысль еще более умиляла меня.

Оправляюсь, но тихо: чувствую еще раздражение в груди, кашляю и буду кашлять долго, как говорят медики, если нынешним летом не удалюсь отсюда в климат лучший, и, по моему собственному чувству, необходимый для восстановления физических сил моих. Третьего года я здесь умирал, прошлого изнемогал и худел, а ныне был в опасности, и в первую зиму и осень могу снова иметь воспаление в груди, уже расстроенной. Медики решительно советуют мне пожить во Флоренции; но с семейством многочисленным [У Карамзина было четыре сына и три дочери. Ему шел 61-й год. В 1823 г. родился у него последний сын Владимир. П.Б.] и состоянием недостаточным [Сам Карамзин был беден; за второю супругою своею он получил Нижегородское поместье, около тысячи душ, но, кажется, никогда не был там. В Петербурге жил он скромно, но проживал много. Дочь его Елисавета Николаевна рассказывала, что за покупками чаю, сахару и пр. он сам ходил в лавки. П. Б.], особенно с того времени, как наши крестьяне, подобно другим, худо платят оброк, не могу и думать о путешествии. Есть однакожь способ, и зависит единственно от вашего соизволения, без всякого ущерба или убытка для казны. Резидент наш во Флоренции, г. Сверчков, будучи весьма слабого здоровья, думает, как мне сказывали, скоро оставить свое место, которого смиренно, но убедительно прошу для себя у Вашего Императорского Величества, уже изъявив причину: надежду действием хорошего климата спастися там от чахотки, и, может быть, преждевременной смерти. Без нескромности, кажется, могу сказать, что имею понятие о политических отношениях России к державам Европейским, и не хуже другого исполнил бы эту должность.

23 года, по воле Императора Александра, я неутомимо писал Историю, назывался Государственным Историографом, но не получал никакого жалования от Государства и никаких денежных наград, кроме суммы, выданной мне в 1816 году из кабинета для платежа типографщикам за печатание десяти первых томов, и кроме двух тысяч пенсии (ассигнациями), определенной мне, как почетному члену Московского Университета. Я жил плодами своих трудов; но теперь уже дописываю последний том: с ним кончится и моя деятельность и мой важнейший доход.

Если Ваше Императорское Величество милостиво исполните мою всеподданнейшую просьбу, то это будет для меня величайшим благодеянием: других желаний и видов не имею. Неисполнение, признаюсь, огорчит меня; но да будет воля Божия! Ничто не охладит в душе моей истинной любви к вам и признательности за благоволение и лестную доверенность, которые вы мне уже оказали.

Могу ли ждать ответ? По крайней мере мысль о долговременной неизвестности, в теперешнем моем физическом состоянии, несколько тревожит мое воображение.

Государь отвечает 6 апреля 1826, из Царского Села:

Ежели не ранее вам отвечал, любезный Николай Михайлович, то не полагайте, чтобы то было из забывчивости, но напротив из желания о всем дать ответ удовлетворительный. Я искал приладить желание ваше с возможностью, и полагаю, что может успел в том. Предлагаю вам следующее, но наперед благодарю вас сердечно, и за доверенность, и за содержание письма вашего; жалею сердечно, что первая услуга, которую вы ставите меня в возможность вам оказать, клонится к тому, чтоб вас удалить от всех нас. Вы поверите надеюсь, без труда, что с сердечным прискорбием убеждаюсь, что сие временное удаление необходимо. Но так видно Богу угодно, и должно сему покориться без ропота. Однако покуда я, быв здесь, привел в порядок ваше летнее квартирование [Т. е. в одном из Китайских домиков Царского Села. П. Б.] в надежде, что пригодится.

Но обратимся к делу. Вам надо ехать в Италию - вот что хотят медики; надо их послушать и избрать лучший способ, т. е. покойнейший, как туда доехать: морем ли до Италии или только до Любека, или сухим путем? Пребывание в Италии, не должно вас тревожить, ибо хотя место во Флоренции еще не вакантно, но Российскому Историографу не нужно подобного предлога, дабы иметь способ там жить свободно и заниматься своим делом, которое, без лести, кажется, стоит дипломатической корреспонденции, особенно Флорентийской. Словом я прошу вас не беспокоиться об этом, и, хотя мне в угождение, дайте мне озаботиться способом устроить вашу поездку.

Про Стутгарт я вам и не говорю; хотят, чтобы вы были в Италии; стало, туда и ехать должно. Прошу вас только уведомить меня, как и куда решитесь ехать, а прочее я все устрою.

Повторяю, что мне больно слышать и верить, что вам надо ехать; дай Бог, чтобы здоровье ваше скоро восстановилось и возвратило бы вас к тем, кои вас искренне любят и уважают: причтите меня к этим. Вас искренне любящий Николай.

На другой день вот что написал Карамзин Государю. Это письмо впервые появляется в печати. Оно сохранилось в бумагах князя А. Н. Голицына, которому было вероятно передано Государем.

С.-Петербург, 7 апреля 1826.

Всемилостивейший Государь!

И любезнейший! прибавляю от глубины сердца. Какое неизъяснимо трогательное и гораздо более, нежели милостивое, письмо! Нет слов для выражения моей благодарности: она, пока дышу, будет одним из живейших чувств моей души. Пишу это сквозь сладкие слезы, с умилением необыкновенным. О! как буду желать скорее оправиться, чтобы скорее возвратиться в отечество. И в чужой земле надеюсь беспрестанно заниматься Россиею: во-первых, думаю кончить последний том Истории во Флоренции; во-вторых, буду читать с жадностью о всех действиях вашего царствования и ежедневно молить Бога, чтобы Он даровал успех всем вашим намерениям для государственного блага вверенной вам от Него державы. Смею сказать простосердечно, что вы, императрицы и все ваше августейшее семейство постоянным изъявлением ко мне благоволения и ласки сделались как бы родными для моего сердца. Но чтобы наслаждаться счастьем быть при вас, должно быть здоровым; а внутреннее чувство мое, еще более всех медиков, удостоверяет меня, что действительнейшее к тому средство есть путешествие и перемена климата, не лекарства.

Вы приказываете мне с истинно отеческим участием, сказать: как мы хотим ехать? Вот наш план: в июне сесть со всем семейством на корабль в Кронштадте и плыть до Бордо (плавание, совершаемое обыкновенно недели в 3); там выйти на берег, сухим путем ехать до Марселя и в ней сесть снова на корабль, чтобы плыть в Ливорну. Вы говорите: Я все устрою! Читая и повторяя это слово, умею только плакать. Без забот и сомнений предаюсь в волю Божию и вашу: между тем смотрю на портрет Александров с любовию, которую имел к нему живому: он оставил мне богатое наследство в вашей ко мне милости. Вы, мой второй хозяин Царскосельский, подумали о приготовлении и тамошнего нашего жилища. К сожалению сборы путешествия не дадут мне времени пожить еще до отъезда в месте столь великих и трогательных воспоминаний. Но если бы нашелся в зданиях, принадлежащих к Таврическому дворцу, уголок скромный, сухой и теплый для историографа с семейством, то мы могли бы еще недели три подышать там лучшим городского воздухом, занимаясь в тоже время и нашими сборами.

Повергаю себя к вашим стопам с благоговением и любовию. Верноподданнейший Николай Карамзин.

Тогда же, кажется, Карамзину были даны и деньги на путешествие, которое он думал начать в июне месяце.

В первых числах мая Карамзины переехали в Таврический дворец. Доктор объявил, что он не в состоянии будет перенести путешествие. Тогда Жуковский принялся ходатайствовать, и 13 мая, т. е. за 9 дней до кончины Карамзина принесли ему последнее письмо Государя с указом министру финансов о пенсии ему и после него семейству его по 50 тысяч рублей в год.

Николай Михайлович.

Расстроенное здоровье ваше принуждает вас покинуть на время отечество и искать благоприятнейшего для вас климата. Почитаю за удовольствие изъявить вам мое искреннее желание, чтобы вы скорее возвратились к нам с обновленными силами, и могли снова действовать для пользы и чести отечества, как действовали до ныне. В тоже время и за покойного Государя, знавшего на опыте вашу благородную, бескорыстную к нему привязанность, и за себя самого, и за Россию, изъявляю вам признательность, которую вы заслуживаете своею жизнию, как гражданин, своими трудами, как писатель. Александр сказал вам: Русский народ достоин знать свою Историю. История вами написанная, достойна Русского народа. Исполняю то, что желал, но чего не успел исполнить брат мой. В приложенной бумаге найдете вы изъявление воли моей, которая, будучи с моей стороны одною только справедливостью, есть для меня и священное завещание Александра. Желаю, чтобы путешествие вам было полезно и чтобы оно возвратило вам силы для довершения главного дела вашей жизни. Пребываю вам всегда благосклонный, Николай.

Последнее письмо Карамзина.

Всемилостивейший Государь!

Рескрипт, которым вы осчастливили меня третьего дни, написанный столь трогательно, с таким благоволением, воспоминание в нем о незабвенном Александре, хвала смиренному историографу сверх его достоинств, омочил слезами бледное лицо мое. Прочитав же указ к министру финансов, я не поверил своим глазам: благодеяние выше меры. Никогда скромные желания так далеко не простирались. Но изумление скоро обратилось в умиление живейшей благодарности; если сам не буду пользоваться плодами такой царской беспримерной у нас щедрости, то закрою глаза спокойно; судьба моего семейства решена наисчастливейшим образом. Дай Бог, чтобы фамилия Карамзиных, осыпанная милостями двух монархов, заслужила имя верной, ревностной к Царскому дому. О, как желаю выздороветь, чтобы последние дни мои посвятить вам, бесценный Государь, и любезному отечеству. Вчера не мог я писать, и ныне голова моя очень слаба. Видом, говорят, я поправлюсь, но слабость не выпускает меня из полулюдей. Заключу тем: милости, благодеяния ваши ко мне так чрезвычайны, что я и здоровый не умел бы выразить вполне моей признательности. Повергаю себя к стопам вашим со всем семейством. Душою и сердцем верноподданный. Николай Карамзин.

С.-Петербург, 15 Мая 1826 г.

Скончался Карамзин 22 Мая. Николай Павлович на другой день приезжал поклониться его телу и заливался слезами. Одиннадцать лет спустя, он плакал о Пушкине, посылал Наследника к телу его и ранним утром, когда еще было темно, приходил к дому князя Волконского, на Мойку и спрашивал дворника о здоровье поэта. П. Б.

Письма Императора Николая I барону И.И. Дибичу

В "Русской Старине" изд. 1872 (изд. второе) тома V и VI, помещены весьма драгоценные материалы, относящиеся до несогласий, возникнувших на Кавказе между генерал-от-инфантерии Ермоловым и генерал-адъютантом Паскевичем (1826 - 1827); но в этом собрании документов первостепенной важности не доставало до сих пор писем императора Николая Павловича к генерал-адъютанту барону И. И. Дибичу во время командировки этого генерала в 1827 г. на Кавказ. В настоящее время редакция, пользуясь находящимся в распоряжении ее богатым архивом покойного генерал-адъютанта Константина Владимировича Чевкина, может восполнить этот пробел и представляет сохранившиеся в завещанном ей архиве К. В. Чевкина копии с помянутых документов. [Император Николай написал тогда три собственноручных письма барону Дибичу: 1) из С.-Петербурга, на русском языке, от 27-го февраля 1827 г. 2) из Петергофа и С.-Петербурга, на французском языке, от 8-го и 12-го марта 1827 г. 3) из С.-Петербурга, на французском языке, от 27-го марта 1827 г.]

В этих письмах яркими красками обрисовывается нерасположение императора Николая к генералу Ермолову, говоря о котором Государь употребляет эпитет "Cet homme" [этот человек (фр.)], прибавляя: "этот человек, который ложь признает добродетелью, если она может принести ему пользу".

Да простит Бог тем лицам, которые выставили героя и даровитого полководца в глазах Государя в дурном свете и тем навсегда лишили отечество просвещенного, истинно русского государственного деятеля! Ред.

Император Николай - барону Дибичу.

С.-Петербург, 27-го февраля 1827 г.

Письмо ваше, любезный Иван Иванович, получил я третьего дня и весьма благодарен за поспешность, с которою едете и за сообщенные известия. Дай Бог, чтобы я скоро получил уведомление о счастливом прибытии в Тифлис и что все не так плохо, как к несчастию, кажется по сведениям, которые оттуда доходят; я уже не знаю чему верить и жду, чтобы окончательно судить, вашего донесения. Здесь все, слава Богу, в порядке; я весьма доволен графом Толстым и графом Чернышевым; мы ладим очень хорошо, и сколько я заметить могу, и они между собою очень дружны. Граф помолодел и уверяет, что я его этим спас от тяжелой болезни.

Вот письмо к вам от графа Аракчеева; оно вас изумит не менее всех нас; я получил целых два, одно в другом, в котором он меня уверяет, что это кто-нибудь из злоумышленников изобрел дело на него, и что я погрешу если сему верить буду! - Je vous abandonne les reflexions. [Оставляю вас поразмыслить над этим (фр.)]

Рапорты Паскевича на сей счет состояния кавалерии и артиллерии меня беспокоят, и я любопытен слышать твое мнение.

Смотря на карту, мне пришло в голову, что если, по причине продовольствия, трудно будет держаться постоянного плана кампании на Тавризе, не хорошо ли б было сделать из Баку или Дербента на Инзилии, с тем чтобы прочной ногой им завладеть как пунктом весьма важным для нас навсегда. Сие исполнить может быть возможным как употребя всю флотилию и суда, как привезут провиант. C'est une idee que je vous soumets, decidez comme Vous le trouverez possible ou preferable [Я вручаю вам эту идею - решите, как сочтете возможным или предпочтительным (фр.)].

Дай Бог вам полного успеха и да благословит наши добрые намерения. Прощайте, любезный Иван Иванович, верьте искреннему уважению и дружбе моей, вам искренно доброжелательный Николай.

Паскевичу и Адлербергу мой поклон.


Император Николай - барону Дибичу.

Петергоф, 8-го марта 1827 г.

4-го числа этого месяца, я получил ваше первое письмо из Тифлиса, любезный друг, и вы легко можете представить себе, с каким нетерпением и удовольствием я читал его. Признаюсь вам, я весьма рад при мысли, что вы на месте и своими глазами можете все обсудить среди этого лабиринта интриг; я надеюсь, что вы не позволите обольстить себя этому человеку, для которого ложь составляет добродетель, если он может извлечь из нее пользу, и который пренебрегает получаемыми приказаниями. Наконец, да поможет вам Господь и да вразумит он вас, чтобы быть справедливым. Я с нетерпением ожидаю обещанных вами известий.

Здесь все в порядке и я доволен ходом дел. Толстой справляется наилучшим образом, а Чернышев хорош, хотя выходки ему свойственные, прорываются часто.

Военный министр не дал удовлетворительного ответа на требования комитета и, кажется, дело идет плохо. Толстой крепко стоит на своем и говорит категорически; надо ждать развязки.

С.-Петербург, 10-го числа.

Я еще не имею известий от вас, хотя рапорт Паскевича от 23-го дошел до меня. Может быть получу завтра, так как почта запаздывает. Г. Бенкендорф говорит в письме об ужасе, который произвел ваш приезд и о радости многих честных людей видеть вас там; он, по-видимому, сильно убежден в дурных намерениях Ермолова, прошлых и настоящих; было бы весьма существенно постараться разузнать, в особенности, кто руководители зла в этом гнезде интриг и непременно удалить их, дабы ведали, что подобные люди не могут быть терпимы, раз они обличены.

12-го числа.

В тот самый вечер, когда я писал вам, я получил, любезный друг, ваше письмо от 23-го и ваш журнал, а вчера вечером приехал курьер с вашим интересным письмом от 28-го. Что вы хотите, чтобы я сказал вам после подобного чтения? Если вы, будучи на месте, не сочли еще возможным принять решение, как же мне это сделать на таком расстоянии и после всего того, что сообщено вами. Я ясно вижу, что дела не могут так продолжаться, если вы и Паскевич уедете; человек этот, предоставленный самому себе, поставит вас в такое же положение, по отношению знания дела и уверенности, что он будет действовать согласно нашему направлению, как это было до отъезда Паскевича в Москву,- я не могу взять на себя этой ответственности. И так, зрело обсудив все и в ожидании второго курьера от вас, если он не привезет мне других данных кроме тех, которые вы уже дали мне понять, я не вижу другого средства, как предоставить вам воспользоваться данным полномочием для удаления Ермолова. - Я предназначаю Паскевича на его место, так как я не усматриваю из ваших донесений, что он в чем либо нарушил обязанности, налагаемые самой строгой дисциплиной. Обесчестить же этого человека, отозвав его при таких обстоятельствах, было бы против моей совести. Вы замените тогда Мадатова кем признаете за лучшее, потому что оставить его там нельзя; может быть Иловайский был бы хорош для этого. Для управления краем я пришлю Сипягина, по прибытии курьера с решительными известиями, которого я ожидаю от вас. - И так, повторяю, если следующий курьер не привезет новых разъяснений к сообщенным уже обстоятельствам, то приступите немедленно к исполнению моих указаний и тотчас же известите меня. Необходимо вам сперва устроить Паскевича надлежащим образом и разъяснить ему всю важность назначения, к которому я призываю его при настоящих обстоятельствах и всю цену моего к нему доверия; как честный человек и как бывший мой начальник, он сумеет, я отвечаю за него, исполнить мои желания. Крайне необходимо дать ему хорошего начальника штаба, будет ли это Гурко или Ренненкампф, это мне все равно; сделайте только так, чтобы быть уверенным, что назначаемое лицо в состоянии поддерживать порядок в деталях; что касается до остального, он сумеет все сделать. Может быть Красовский оказался бы лучше всех, короче, предоставляю вам полную свободу выбора, лишь бы он был хорош.

Вот, любезный друг, мое последнее слово и повторяю вам еще, что оно остается в силе на тот случай, если ваш курьер, которого я ожидаю, не привезет мне других известий, как последние, полученные вчера.

Слух о войне с турками, если он верен, очень важен, но я предполагаю, что он вымышленный.

Да наставит вас Бог в ваших начинаниях и приймите мою благодарность за ваше усердие и заботы в столь трудном деле. Да поможет вам Бог и да устроит все к лучшему. Ваш на веки Николай.

Император Николай - барону Дибичу.

С.-Петербург. 27-го марта 1827 г.

Курьер ваш прибыл ко мне вчера, любезный друг; я читал и перечитывал ваши интересные письма и, вникнув в их смысл, я поздравлял себя, что заранее предначертал вам то, что должен бы был сообщить вам как окончательный результат всего привезенного последним курьером. Я снова убедился в полной невозможности оставить дела в прежнем положении, т. е. видеть вас и Паскевича вне этого края, а следовательно себя отданного на жертву недоумениям, беспокойствам и т. д., как это имело место до командировки вашей и Паскевича. Я радуюсь, что дал назначение Паскевичу, ибо я вижу из вашего письма, что в случае, если мой выбор на нем остановится, вы не считаете необходимым продлить ваше отсутствие. Вы усмотрели из моего последнего письма, что я предоставлял вам оставаться столько времени, сколько вы признаете нужным для надлежащего водворения на месте Паскевича и установления нового порядка; повторяю вам это еще, и предупреждаю, что я послал вчера приказание Сипягину отправиться немедленно в Тифлис для исполнения должности военного губернатора Грузии в отсутствии Паскевича, которого я приказом завтрашнего дня назначаю вместо Ермолова, со всеми его правами. Бог да благословит этот важный шаг и дарует вам силу разума и достоинство, необходимые в столь знаменательную минуту. Да поможет вам Бог, любезный друг, точно также как и всем находящимся там честным людям. Тотчас же по получении этого приказания известите меня, равно как и об его исполнении; сообщите мне все возможные подробности о том, каким образом все совершилось; только без шума и скандала; я воспрещаю всякое оскорбление самым положительным образом и делаю вас всех в том ответственными, но отстраните всякую комедию и неуместные слезы; пусть все совершится в порядке, с достоинством и согласно точному порядку службы.

Я уполномочиваю вас удалить Мадатова, Вельяминова, одним словом всех лиц, коих вы признаете вредными. Обратите все ваше внимание на то, чтобы с самого приезда Сипягина между ним и Паскевичем установились бы должные отношения, основанные на полном доверии; я рассчитываю на ваше усердие, любезный друг, и на ваше умение при устройстве в самом начале этой важной отрасли службы так, чтобы не нужно было иметь в будущем какие-либо опасения. Подтвердите Сипягину, что я надеюсь, интриги не будут более в ходу у тамошнего начальства, и что я рассчитываю на него для предупреждения последствий столь вредного направления.

Я со вниманием прочел предположение кампании. Я полагаю возможным совершить переход через Аракс, с целью идти на Тавриз, это лето, только в таком случае, если были бы уверены не встретить неприятельской армии или же удалось разбить ее при открытии кампании; вместе с тем следует быть уверенным в продовольственных средствах. По этому решение этой части кампании я предоставляю вам и Паскевичу.

Что касается до осенней кампании, если персияне окажутся не сговорчивыми, то во всяком случае необходимо начать ее взятием Тавриза. Оттуда можно действовать согласно предложенному плану. Я очень стою за экспедицию на Инзили, но я сомневаюсь в возможности перевозки предполагаемого числа войск; может быть, было бы достаточно овладеть этим пунктом с тою целью, чтобы удержать его как почти верный залог для получения желаемых условий мира. Во всяком случае, я воспрещаю по той стороне Аракса принятие всякого заявления подданства России; мы можем признать независимость ханств, но не присоединение их к нашей империи; нам достаточно Эриваня и комп. Удовольствуемся этим и не зайдем далее в наших расчетах.

Если оказалось бы необходимым отменить кивера, я уполномочиваю вас заменить их персидской барашковой шапкой, прикрепив к ней наш отличительный знак или бляху; это будет лучше предполагаемых шапок, которые слишком уродливы.

Посылаю вам, на всякий случай, морскую фуражку, которая, по своей чрезвычайной легкости, может быть, как мне кажется, пригодною, в особенности будучи покрыта чехлом из белого холста. Я согласен на введение предложенных суконных белых башлыков, равно как и жилетов из белого сукна.

Здесь все идет хорошо; я очень доволен. Толстой действует хорошо, и мы весьма довольны Чернышевым. Дело комиссариата идет как нельзя хуже и вскоре надо будет резко высказать мнение министру и Путяте, что очень беспокоит меня; я, впрочем, знаю это только частным образом от Толстого.

Нашим всем поклон и в особенности вашему частному секретарю. Я с нетерпением буду ожидать от вас известий. Прощайте, любезный друг, да наставит вас Бог и возвратит скорее. Ваш на веки Николай.

Жена вам кланяется. Предупреждаю вас, что Сипягина заменяет Вольф. Я делаю смотр 2-му корпусу в Вязьме и я рассчитываю быть там около 15-го мая.

Император Николай - гр. Дибичу.

Корабль "Париж", на Варнском рейде, 31-го августа 1828 г [следующие письма также относятся к 1828 г.].

(Писано рукою Р.В. Чевкина).

Известие, привезенное мне полковником Ховеном о деле, бывшем у вас 28-го числа, доставило мне большое удовольствие; я всегда был вполне убежден в том, что как только мы станем действовать, как следует, дела наши не могут не идти хорошо. Надеюсь, что на этом не остановятся и - если только можно - постараются еще возвысить дух войск каким-нибудь блистательным ударом, не сопряженным с большими потерями, подобным тому, какой мы совершили здесь, атаковав турецкий лагерь и редут, находившиеся на нашем правом крыле, которые мешали там нашим сообщениям и принуждали нас значительно растягивать линию наших аванпостов.

В течение утра, эта позиция была сильно обстреливаема 2-ю гвард. Батарейною батареею и несколькими орудиями 7-й бригады; затем, около полудня, 300 отборных солдат Симбирского полка внезапно бросились на штурм и овладели редутом, не смотря на сопротивление гарнизона, подкрепленного турецкими войсками, в числе около 2,000. Неудержимая отвага наших солдат восторжествовала над всеми; более 200 турок положено на месте, человек 30 взято в плен, остальные бежали, преследуемые нашими солдатами. Наша потеря состоит из одного офицера убитым, 2-х раненых, и около 30-ти солдат, убитых и раненых - из числа последних, некоторые, опасно - ударами кинжалов. Нельзя выразить словами несравненное усердие наших молодцов; некоторые из них, опасно раненые в ноги, поднимались при моем приближении, чтобы приветствовать меня, не смотря на свое болезненное состояние. 300 человек симбирцев одни справили дело, и не встретилось никакой надобности в батальоне Низовского полка, который должен был их поддерживать, и в роте Измайловцев, служившей ему резервом. Обладание этим новым постом весьма выгодно для наших сообщений; в нынешнюю же ночь, мы готовимся стеснить крепости и с этой стороны, посредством постройки двух редутов.

Сегодняшний день ознаменован еще другим важным успехом: отряд генерала Головина, не сделав ни одного выстрела, достиг Галаты [По прибытии гвардии, послан был, для обложения Варны с южной стороны, отряд ген.-ад. Головина] и занял там угрожающее положение; турки, по-видимому, совершенно ошеломлены этим и не только не осмеливаются предпринять что-нибудь в ту сторону, но даже не оказали никакого сопротивления; небольшое число турецких солдат и фуражиров, там находившихся, поспешно бежали, при приближении наших войск. Рукою Государя приписано: там захвачено более 700 голов скота; а один из турок - слуга наши, прискакал во весь опор, чтобы сдаться нам.

Рукою Чевкина: Крепость, с каждым днем, все более и более стесняется; венчание гласиса уже окончено; вырыто пять колодцев, и контр-эскарп, в скором времени, будет минирован и взорван; в эту ночь, сила нашего огня будет удвоена траншейными батареями и вторым кораблем, который станет перед крепостию. Конгревовы ракеты и здесь тоже производят хорошее действие; они три раза производили в крепости пожар.

Вообще, нельзя достаточно нахвалиться усердием и отвагою здешних войск; наши гвардейские саперы продолжают отличаться; вчера они понесли значительную потерю от сильного гранатного огня, направленного против них из крепости; капитан Львов и несколько солдат убиты.

Состояние здоровья в гвардии довольно удовлетворительно; хотя есть больные, но число их не слишком велико. В госпиталях гвардии еще достаточно медикаментов, из которых уступают, на сколько то возможно, армейским госпиталям, где начинают ощущать в них чувствительный недостаток; слабая помощь эта не может удовлетворять и надо непременно, чтобы вы сейчас же сделали распоряжения для устранения этого неудобства.

Я отдал здесь все нужные приказания, относительно требуемого вами снабжения овсом; но необходимо, чтобы вы постарались выслать прямо сюда несколько порожних транспортов, так как у нас чувствительный недостаток в перевязочных средствах.

Полагая полезным подкрепить вас поскорее какими-нибудь свежими кавалерийскими частями, я приказал ускорить движение четырех казачьих полков, которых я своротил от Базарджика и направил сюда; потому что эта дорога лучше, короче и на ней можно найти фураж; рассчитываю, что 3-го сентября, два полка уже пройдут здесь.

Я не пишу вам сам, полагая, что могу употребить для сего Чевкина. Пишу к фельдмаршалу, чтобы изъявить благодарность за успех, одержанный его войсками.

Приписка рукою Государя: Браво, браво, браво! Но не останавливайтесь на такой хорошей дороге и постарайтесь, чтобы я вскоре получил какие-либо хорошие известия. Ваш навсегда N.

Император Николай - гр. Дибичу.

Корабль "Париж", на Варнском рейде, 2-го сентября.

(Писано рукой К. В. Чевкина).

Мы только что получили весьма хорошие известия от генерала графа Паскевича; официальные рапорты его изображают подробности победы, одержанной им близ Ахалцыха, 9-го августа: 25-ти тысячный турецкий корпус разбит; только 5 т. человек успело спастись в крепость, вместе с их раненным пашою, остальные же рассеялись; войска наши взяли приступом передовой форт, построенный на весьма важном пункте, взяли 10 знамен, 10 пушек, 4 лагеря, 500 чел. пленных и положили на месте до 2,500 человек. Наш урон тоже чувствителен: генерал Корольков, 7 офицеров и 73 ниж. чинов убито; 24 офицера и около 400 солдат - ранено.

Независимо от этой победы, я нашел еще гораздо лучшее известие в депеше генерала Сипягина, которая адресована была вам, но которую я, к счастию, распечатал: 15-го августа взят Ахалцых; полковник Бурцев и адъютант Фелкерьзам, везущие официальное о сем известие, уже в дороге.

Здесь у нас дела идут тоже, благодаря Бога, хорошо; вчера после полудня было довольно сильное дело на правом фланге наших траншей: храбрые егеря 13-го и 14-го полков штыками выбили турок из их последних внешних окопов, и убили у них около 800 человек; к сожалению, мы заплатили за этот успех 189 людьми, выбывшими из строя и весьма чувствительною потерею храброго генерала Перовского, который тяжело ранен пулею в верхнюю часть груди, около плеча. Приписано рукою государя: с сегодняшнего утра ему лучше.

Продолжение рукою Чевкина. Мины под контр-эскарпом взорваны и произвели хорошее действие; спуск в ров весьма удобен; в настоящее время готовятся устроить батарею для обстреливания рва продольным огнем; после чего начнут подводить мину под контр-эскарп.

Сегодня утром послан был к Кападану-паше, коменданту крепости, парламентер, которого он принял очень хорошо и показал большое расположение к переговорам о капитуляции,- но только с самим адмиралом. Вследствие сего, адмирал Грейг отправился на ближайший к крепости корабль, куда Капудан-паша прислал одного бостанджи и еще другого из своих приближенных. После некоторых переговоров, решено было, что враждебные действия будут приостановлены до завтрашнего утра и что если, через час по восходе солнца, крепость не покорится, то две ракеты, пущенные с нашей стороны, послужат сигналом разрыва перемирия. Посмотрим, что то будет завтра!

Известия из Валахии тоже благоприятны для нас; из рапорта князя Щербатова вы усмотрите, что генер. граф Ланжерон уже не имеет больших опасений за княжества и что 2-й корпус продолжает свое движение к Силистрии; к этому же пункту я приказал направить, через Гирсову, инженерный парк и обе осадные роты, прибывшие из Киева; копия с этого приказания будет вам сообщена.

Сделайте мне представление о награде, которую вы сочтете приличным дать фельдъегерю Подгорному, привезшему из Грузии те хорошие известия, о которых я сообщил вам.

3-го сентября. Переговоры наши остались бесплодными: Капудан-паша, лично прибывший на одно из наших судов, для переговоров с адмиралом Грейгом, объявил, что при всем своем желании не может сдать крепости, не собрав общего совета, и что, вообще, ему потребно еще некоторое время. Тогда адмирал прервал переговоры, вопреки усиленным настояниям паши, который дошел даже до того, что удерживал его за руку, в минуту прекращения заседания. Опасаясь, что уверения турок притворны, и что они хотят лишь выиграть время и дать подоспеть подкреплениям, которых ожидают, (что вы усмотрите из перехваченных писем) - я приказал возобновить действия, и огонь наш снова начался. По-видимому, гарнизон не совсем хорошо расположен к своим начальникам; во время перемирия, некоторые из бывших янычар дали понять нам, что они недовольны султаном и намекали на то, что их еще не всех истребили.

Отсылаю вам при сем вашу записку от 31-го августа, касающуюся некоторых изменений в отрядах Акинфиева и Деллингсгаузена, а также и в других частях; в ней, на полях, вы найдете мои резолюции.

Вместе с тем посылаю вам записку, представленную мне генералом Жомини, в которой есть несколько удачных мыслей. Когда прочтете, возвратите ее мне.

Дорога из Коварны в Варну, представлявшая большие затруднения для повозок, теперь значительно исправлена, а через несколько дней будет совершенно доступна для всех повозок.

Приписка рукою Государя: Завтра или после завтра отправляю к вам 150 телег с овсом; прикажите отпустить полные дачи. Деллингсгаузен сообщает мне о приказании, полученном им от Байкова [В 1828 г. был дежурным генералом 2-й армии], чтобы приготовили для меня почтовых лошадей, для поездки в Шумлу, и конвой; я желаю знать, кто сочинил подобную глупость и кому вздумалось отдавать приказания, меня касающиеся, без моего разрешения? Весь ваш N.

Император Николай - гр. Дибичу.

Корабль "Париж", 6-го сентября.

Суворов приехал и вручил мне письмо ваше, любезный друг. Очень рад, что за неимением турок, вы воюете с быками; по крайней мере, хорошо на щи нашим молодцам. Радуюсь также, что за последней хорошей острасткой турки притихли; но не доверяйтесь этому. Движение Каранджи-Эмина, направленное, как говорят, на Силистрию, вовсе не беспокоило бы меня с этой стороны, но я опасаюсь, как бы оно не направилось на Базарджик. Это меня очень тревожит, в виду 6-ти тыс. больных. Я пошлю вам записку Грейга, касающуюся возможности отсылки больных и раненых водою. К несчастию, этого еще мало, в виду огромного их числа, которое увеличивается с каждым днем. Увы! это и здесь начинают ощущать: в Коварне, из 1,600 чел. больных гвардейцев, в одну неделю умерло 43 человека.

Деллингсгаузен сообщил мне, что сегодня утром получил от вас предупреждение, что ему грозит опасность с тыла, со стороны Козлуджи, и он ушел из Девно почти со всем своим отрядом. Не могу понять, откуда бы могли (турки) придти в Козлуджи, не проходя через Праводы, или Девно! Во всяком случае, Девно имеет такую важность для нас, что надо удерживать этот пункт до последней крайности. Здесь все идет очень хорошо, мы пробиваем брешь в таком месте, где турки, во время перемирия, сами вылезали из крепости,- так оно сильно уже разрушено; а нынешнею ночью новая батарея начнет пробивать брешь еще в другом месте.

Третьего дня я сам осматривал позицию Головина, которая очень хороша, и с головы, и с хвоста; надеюсь, что если бы его атаковали даже с тыла, то он мог бы очень хорошо на ней обороняться. Сообщения у него свободны и с Девно, и с нами, через лиман и посредством флота. Перовский поправляется чудесным образом. Все здесь идет как нельзя лучше. Сегодня пришел сюда, а завтра пойдет к вам казачий полк в 500 человек; завтра пройдет еще один; 3-й же я оставлю здесь. Через три дня пройдут здесь 488 верблюдов, с овсом для вас. Вы видите, что мы делаем все, чтобы вас поддержать. Абакумов лучше бы сделал, если б говорил поменьше, а делал побольше; потому что я вам доказал, что дело это исполнимо. Пришлите мне волов от осадной артиллерии; нам их нужно. Ваш навсегда N.

Мое почтение фельдмаршалу.

P. S. Что касается нашего свидания, любезный друг, то я полагаю, что его придется отложить до того времени, когда Варна падет, а до тех пор, ваше присутствие необходимо там, где вы теперь находитесь.

Император Николай - гр. Дибичу

Корабль "Париж", на Варненском рейде, 9-го сентября вечером.

(Писано рукою Чевкина).

Я только что получил письмо от 8-го числа сего месяца, привезенное вашим адъютантом Кушелевым, и спешу отвечать вам.

Я допускаю движение, которое вы предполагаете сделать к Девно, с 5-ю полками 19-й дивизии и 20-м егерским, но под тем условием, что вы вполне уверены и можете поручиться за то что генерал Рудзевич, который останется под Шумлою, поведет свое дело хорошо и отважно.

Я согласен также и на то, чтобы оставить генерала Ридигера с гусарами, в Енибазаре; - чтобы перевести, если нужно, главную квартиру в Козлуджи и поручить начальство, как над этим пунктом, так над Девно и Праводами, принцу Евгению.

Когда 19-я дивизия будет в Девно, надо отослать Кременчугский полк к его дивизии.

Вы вскоре будете подкреплены двумя казачьими полками, которые уже прошли здесь.

Когда ваше движение совершится, мы с нашей стороны, будем вполне обеспечены от визиря и от всех его сил. Отряд генерала Головина, состоящий из 8-ми батальонов, был, сегодня утром, подкреплен Северским конно-егерским полком, и будет еще усилен л.-гв. Павловским полком и 4-мя батарейными орудиями, которых перевезут водою, нынче в ночь. С этими силами и при выгодах своей позиции, он в состоянии будет держаться против весьма многочисленного неприятеля.

Наши работы против крепости заметно подвигаются вперед; от неприятеля мы уже на расстоянии пистолетного выстрела; окончена новая брешь-батарея, которая со вчерашнего дня начала действовать; войска с нетерпением ожидают штурма, который я отлагаю до тех пор, пока все затруднения, по возможности, будут устранены.

Состояние здоровья войск менее удовлетворительно; есть несколько выздоравливающих, но больные прибывают и даже смертность становится ощутительною.

Но чего я более всего опасаюсь,- это беспорядков, господствующих по провиантской части; довели дело до того, что здесь и в Коварне всего на всего 500 четвертей сухарей; даже в гвардии их всего на 4 дня. Я отдал приказание поспешить доставкою сухарей из Одессы; но хочу знать и требую непременно, чтобы объяснили мне причины такого важного проступка. Сенатор Абакумов должен бы был распорядиться более основательным образом. Получив сведения о подобном недостатке провианта, он должен бы был немедленно послать об этом рапорт, и рапорт этот должен бы был дойти до меня.

И так я нахожусь в совершенной невозможности послать вам количество сухарей, обозначенное в записке, которую вы представили чрез Чевкина; согласно с сим, примите ваши меры; а пока дабы воспользоваться транспортами, которые вы прислали сюда, я прикажу нагрузить их овсом и отошлю к вам немедленно. Приписка рукою государя: Что касается подробностей и некоторых замечаний,- я указываю вам, любезный друг, на мое письмо; прочтите, взвесьте и решайтесь на самое лучшее.

Корабль "Париж", 9-го сентября, 9 ч. вечера.

Любезный друг, сегодня вечером в 6 ч. прибыли: Кушелев и двое ваших курьеров, от 5-го и 7-го чисел. Варна еще не взята, следовательно, самое существенное еще не сделано. Сегодня вечером, одновременно с прибытием Кушелева, Головин дал нам знать, что значительные силы турецкой кавалерии находятся против его авангарда, т. е. в 8-ми верстах отсюда. В продолжении дня, он был подкреплен одним егерским полком и двумя донскими орудиями; я посылаю ему еще 4 батарейные пушки и Павловцев; и так ему должно и можно безбоязненно встретить визиря - если это он, и атаковать и отбросить всякий другой отряд,- если это не визирь.

Возвратимся к вам. - Дело Рикорда позорно (infame) и я разрешаю фельдмаршалу предать его военному суду. Если вы мне поручитесь головою за то, что Рудзевич может держаться, без риска, с тремя дивизиями, то я сейчас же соглашусь на прибытие 19-й дивизии в Девно. В этом случае верните Кременчугский полк к его дивизии, а Деллингсгаузену дайте другой полк. Оба казачьих полка, Кузнецова и Долотина, должны быть уже в Енибазаре и Козлуджи; и так, вот вам свежая кавалерия. Если вы считаете необходимым, чтобы фельдмаршал, с одною дивизиею расположился у Девно, или Козлуджи, то я согласен на это; но, по-моему, лучше бы было, если бы он остался у Шумлы - хотя бы в видах нравственных и политических. В таком случае, устроившись с ним на счет всего, что надо делать, сами приезжайте сюда и возьмите с собою Абакумова; в противном случае, т. е. если фельдмаршал должен отправляться в Девно,- останьтесь еще на один день, после него, у Шумлы, заведите машину, а потом приезжайте дать мне отчет в общем положении дел, проехав через Девно и Козлуджи. Но, повторяю вам: по-моему лучше, если фельдмаршал останется у Шумлы; а здесь мы сами сумеем справиться с делами и одни,- и еще лучше, имея вас подле меня. Это мое последнее слово.

С сегодняшнего вечера Деллингсгаузен рапортует мне, что Мадатов велел ему передать, что он не нуждается в подкреплении, и что он (Деллингсгаузен) прибыл в Девно. Это отлично. - Берегитесь за 20-й егерский, стоящий в Маковщине,- он там в весьма опасном положении; лучше направить его в Девно, где к нему присоединится его резерв, ожидающий его там.

Что невероятно, и отчего у меня волосы дыбом становятся,- это то, что в Коварне всего на всего 500 четвертей сухарей; мы здесь начинаем уже ощущать в них недостаток, и если не прибудут корабли из Одессы, то мы останемся при одном овсе, которого здесь изобилие. Как возможно было, что Абакумов не рапортовал об этом фельдмаршалу, и что - одним словом - никто об этом ничего не знал? Произведите строгое следствие по этому предмету; и вот почему я предлагаю вам привезти сюда, с собою, Абакумова. Вот новый образчик беспечности фельдмаршала. Та же история и с медикаментами, которых осталось в Коварне всего на 12 дней. Приведите это в порядок, немедля. Я послал курьера в Одессу, чтобы поторопить, на сколько возможно, присылку сухарей. Гвардейской кавалерии я приказал остаться в Коварне, где она имеет фураж,- пока она не понадобится; это ведь всего в расстоянии двух переходов отсюда. Осадные работы подвигаются вперед быстро; с вчерашнего дня мы пробиваем вторую брешь, которая уже очень подвинулась вперед; первая брешь громадна, и только из переизбытка осторожности мы не предпринимаем еще приступа на нее. Впрочем, турки защищаются хорошо. Больных у нас пребывает в огромных размерах; в каждом гвардейском полку их человек по 200; а в Семеновском полку было 8 умерших в 3 дня. Убитых мало, раненых довольно; но все полны огня и усердия, и хотят идти на штурм. До свидания, весь ваш N.

Мое почтение фельдмаршалу.

Корабль "Париж", 11-го сентября.

На этот раз не имею ничего хорошего сообщить вам, любезный друг; вчера вечером, в отряде Головина случилось происшествие невероятное и постыдное. Накануне получено было известие о приближении неприятеля от наших фуражиров, которые, однако, отделались молодцами и еще привели с собою лошадей, отбитых у турок. Вчера утром я приказал Головину - "послать полковника Залуцкого, с сильной партиею, разведать о неприятеле". - Головин составил отряд из двух эскадронов моих егерей, 2-х донских орудий и гвардейского егерского полка. Этот огромный отряд, который уже не был "партия", пошел с Залуцким и с Гартонгом, который просился идти с полком. В 2 ч. пополудни, в 12-ти верстах от лагеря, они наткнулись на турецкий стан. Первым движением егерского полка было - бросится на него; но Залуцкий остановил егерей и начал стрелять из пушек, т. е. разрушил хорошее, чтобы не сделать ничего. Турки, захваченные врасплох, так что должны были еще седлать лошадей, завязали тогда перестрелку. Тогда Залуцкий, найдя себя слишком слабым для того, чтобы атаковать их, приказал полку отступать, а сам увел с собою конных егерей и оба орудия. Таким образом он первым прибыл в лагерь, бросив свою пехоту. Тогда егерями, по-видимому, овладел панический страх! - так, или иначе, но вернулось всего 800 человек, с 11-ю офицерами и полковником Уваровым; остальные взяты в плен, убиты или рассеялись. Все прочие офицеры убиты, или пропали без вести. Вернулось еще два офицера, из коих один ранен четырьмя пулями и 103 человека раненых нижних чинов; об остальных мы ничего не знаем; говорят, что Гартонг, Саргер, и Буссе убиты [ Об этом несчастном деле была напечатана весьма любопытная записка старого лейб-егерского офицера (генерала от инфантерии П. А. Степанова) в "Русской Старине" 1876 г., том XV, стр. 364 - 376]. Это ужасно и невероятно! Я тотчас послал Бистрома, принять начальство, произвести следствие и привести полк в порядок; он только что сообщил мне, что за полк отвечает и что он будет держаться на своей позиции; а также,- что турки, по-видимому, потянулись к лиману, может быть с целью напасть на правое крыло и пробиться, с этой стороны, в город. Посылаю приказание 19-й дивизии,- если она уже в дороге,- идти прямо в Девно, а Деллингсгаузену, как только дивизия придет, двинуться на Гебеджи. Я приказал также, к сегодняшнему вечеру, прийти гвардейской кавалерии; так что мы достаточно сильны. Но необходимо надобно будет, когда 19-я дивизия прибудет на место, двинуться от Девно на Камчик, чтобы иметь более связи между собою; - движение это может быть поддержано отсюда, вдоль морского берега. Осада подвигается вперед, прибрежная башня уже в наших руках, а спуск в ров и вторая брешь почти уже окончены. Однако турки держатся упорно; так что еще ничего не могу сказать, как кончится дело. Любезный друг, у меня сердце разрывается от этого печального и непонятного события. Ваш навсегда N.

Сухарей нет, но овса много. - Мое почтение фельдмаршалу.

Император Николай - гр. Дибичу.

С.-Петербург, 16-го октября.

Не успел еще я уведомить вас, любезный друг, о моем прибытии сюда [После покорения Варны (29-го сентября), Государь отправился (2-го октября) в Одессу, на корабле "Мария". Претерпев жестокую бурю, он достиг Одессы 8-го числа, а 14-го октября был уже в Петербурге], как вчера вечером Ламсдорф привез мне ваши депеши от 5-го числа. Очень рад узнать, что все у вас идет хорошо; - что движение к Шумле удалось и что в Варне вас не тревожат. Вполне одобряю распоряжения, сделанные вами для временного расположения корпуса принца Евгения; только я не очень хорошо понимаю, где вы хотите сосредоточить корпус Рота. Полагаю, что, прежде чем оставить Праводы, надо быть уверенным в том, что там нельзя удержаться. Очень рад, что вы очистили госпитали в Варне; теперь надо, по возможности, ускорить постройки и исправления в самой крепости, чтобы с этой стороны быть уже совершенно спокойными и обеспеченными; а также - подумать о том, чтобы на зиму укрепить Гебеджи, Козлуджи, и Базарджик. Впрочем, я уверен, что вы уже сами подумали обо всем этом. Крайне одобряю, что вы отправляетесь вместе с фельдмаршалом в Силистрию, раз что не все там идет согласно вашему желанию.

Здесь я нашел все в наивозможно лучшем порядке, и надеюсь, что Бог милосердный продлит подобный порядок вещей. Меры, принятые Чернышевым [Впоследствии светлейший князь и военный министр], заставляют меня надеяться, что новые резервы будут снабжены всем необходимым. В доставке провианта тоже, сколько мне кажется, не должно произойти никакой остановки, ни затруднения, если сама провиантская администрация чего-нибудь в этом не напутает. Между Одессою и Херсоном уже 170 т. четвертей сухарей.

Обращаюсь к самому важному пункту вашего письма,- где говорится о замещении фельдмаршала. Так как он сам не хочет оставаться, то я не могу его удерживать; но, во сяком случае, он не должен оставлять армии, пока все войска не будут расположены на зимних квартирах. Проездом через Могилев я видел доброго старика Сакена и опасаюсь, что его слабое состояние здоровья не дозволит ему принять это новое начальствование,- которое, впрочем, было бы мне по сердцу; я думаю, что, покаместь, Ланжерон может остаться без звания главнокомандующего, а как старший в чине, начальником в Молдавии, а Рот - в Болгарии. Если не будет никакой надежды избегнуть второй кампании, то мне придется туда вернуться; и тогда я приму начальство сам, а Ланжерон будет вторым. А пока, на случай, если бы Сакен согласился принять это новое начальствование, надо, чтобы вы мне сказали, что думаете сделать с Киселевым и другими чинами штаба бывшей 2-й армии; - а также, чтобы вы высказали мне свои мысли об организации управления теми частями войск, которые остались на месте 1-й армии.

Возвратимся опять к Варне. Я согласен сменить Дитрихса; но только надо, чтобы он был заменен человеком надежным. Пока сам Рот будет там, это не столь важно; но надо, однако, иметь на этом посту надежного человека и начертать инструкцию для всего, что касается соблюдения порядка в крепости и мер предосторожности. Инструкцию эту дайте подписать фельдмаршалу, который пусть и вручит ее коменданту; а мне пришлите с нее копию. Новый набор переносят с полною покорностью, и кажется, что убеждены в его необходимости. Взятие Варны возбудило общее упоение; моя мать больна от радости, и я с нетерпением жду, когда ей сделается лучше. Набор 92-й (le recrutement 92) - великолепен.

Пишу вам нескладно, любезный друг, потому что нездоровье моей матери,- которой, по видимому, лучше сегодня вечером, часто меня прерывает. Повторяю вам, что не могу довольно нахвалиться всем, что вижу и слышу; а прием, который был мне сделан при моем, совершенно неожиданном приезде, оставит навсегда дорогое моему сердцу воспоминание. Все действуют согласно и все одушевлены одним общим желанием помогать успешному ходу дел. Шаховской, который здесь, говорил мне сам, что он удивлен успехами, которые делают поселения, и даже полк Аракчеева,- и что он может смело заверить меня, что все идет хорошо. Постройки здесь чудесны. Я не имею сообщить вам никаких политических новостей, так как ко мне не прибывало курьеров. В Лондоне и Париже нас много бранят за блокаду Дарданелл; хотя, вместе с тем, говорят, что мы имеем на это право и что это не составляет повода к войне против нас. Через несколько дней отправлю к вам другого курьера, с которым буду иметь возможность сообщить более подробностей.

Поклонитесь фельдмаршалу. Кстати: я только что получил известие о смерти Родзянко, в Харькове, и опасаюсь,- судя по признакам,- что это действие яда. Прощайте, любезный друг; Бог да наставляет вас и да поможет скорее овладеть Силистриею. Ваш навсегда N.

Жена моя вам кланяется.

С.-Петербург, 10-го (22-го) ноября.

Да будет воля Божия, любезный друг. Что свершилось - то свершилось [24-го октября 1828 г. скончалась императрица Мария Федоровна]. Не станем пока думать о прошедшем, но о настоящем и будущем.

Изображаемое вами состояние войск, приблизительно, таково, каким и я себе его представлял; но я не вижу всего в таком черном цвете, как вы; я полагаю - и совершенно уверен в том, что порядок должен и может быть восстановлен, коль скоро приняты будут для сего быстрые и удачные меры. Прежде всего, поручаю вам сказать фельдмаршалу, вручив ему прилагаемое при сем письмо, что от усердия его и преданности я ожидаю, что он сохранит главное начальство над армиею; настоящее его положение настоятельно сего требует; а опыт прошедшего и, в особенности, та роль, которую я предназначаю для армии на будущую кампанию, доставят ему полную возможность исполнять мои инструкции так, чтобы я был доволен. Рассчитываю на вас, что вы убедите его на это. Киселев должен остаться, где был прежде; Сухтелена назначьте на место Берга, которого поставите под его начальство; Байкова замените Маевским, или кем вы заблагорассудите,- точно также и прочих, доказавших свою глупость или свою неспособность. Не теряя ни минуты, объявите начальникам корпусов и дивизий, чтобы они произвели инспекторский смотр своим частям и, безотлагательно, представили самые подробные рапорты о состоянии войск. Пусть при этом присутствует один из адъютантов фельдмаршала, который и отвезет эти рапорты. Артиллерии и инженерному ведомству прикажите представить ведомость о всем их материальном имуществе и о том, где оно находится,- и пускай тотчас же будет прислана к нам. Прикажите осмотреть госпитали и приложите самую тщательную заботливость по этой части, приказав всех выздоравливающих из госпиталей на левом берегу Дуная включать в расположенные там войска; и то же самое делать на правом берегу. Увеличьте попечение и надзор, так чтобы в Гирсове, Кистенджи и Исакаче мы имели для двух дивизий и остальных войск, по крайней мере, на два месяца продовольствия, в складах. Пошлите для сего какого-нибудь надежного человека, который бы наблюдал за исполнением; потому что это необходимо. Смотрите, чтобы начальники корпусов в Молдавии и Валахии хорошенько заботились о своих войсках и доставляли им возможно лучшее помещение. Наконец, когда все это вы пустите в ход, возвращайтесь сюда, как можно скорее. Посылаю Геруа и Кавелина, чтобы осмотрели 8-ю и 9-ю дивизии и донесли мне о их состоянии. Впоследствии пошлю Нейдгардта, для контроля над исполнением принятых мер, и чтобы все привести в порядок.

Перейдем к самому существенному вопросу наступающего года - к плану кампании. Все обдумав и все приняв в соображение, я остановился на следующей мысли. Опыт нынешней кампании до очевидности доказал нам, с какою страною и с каким народом мы имели дело. Повторять напрасные потери, которыми мы обязаны неправильным действиям, происходившим вследствие того, что мы имели об обоих, столь важных предметах, ложные сведения - это было бы преступлением, которое я никогда не возьму на свою совесть. И так, надо решить, что нам следует делать или предпринимать. Перед началом войны я объявил, что желаю иметь гарантии, которые могли бы обнадежить меня в почетных условиях для мира. Хотя кампания не вполне соответствовала нашим надеждам, но, тем не менее, Провидению угодно было предать в наши руки две совершенно нетронутые провинции, и третью, служившую театром военных действий, ключ которой есть Варна. В Азии, кроме Анапы и Поти, в нашей власти три пашалыка. Это представляет значительные - хотя еще и не вполне достаточные - гарантии для достижения нашей цели. Благоразумно ли было бы с моей стороны хотеть перенести войну за Балканы - на удачу, без всякой уверенности в успехе, хотя бы и мог иметь надежду на него; между тем, как для обеспечения за собою приобретенных гарантий, мне остается лишь овладеть крепостями, лежащими вдоль Дуная. Поэтому мне кажется, что здравый смысл и благоразумие не только не побуждают нас идти за Балканы, но, напротив того, настоятельно требуют, чтобы мы оставили мысль о вторжении в страну, лежащую за горами, а ограничились утверждением в занятых уже нами областях и довершали завоевание того, что еще не находится в нашей власти. Частые экспедиции флота, с десантными войсками, можно предпринимать, и они будут полезны; но на этот предмет достаточно одной дивизии; остальные войска, т. е. 6-й и 7-й корпуса назначены для того, чтобы держаться в Варне и ее окрестностях, между тем как 2-й и 3-й займутся осадою Силистрии и Журжи, угрожая в то же время, с фланга, всяким войскам, которые бы намеревались идти к Базарджику. Грузинская армия, напротив того, будет действовать наступательно, по направлению на Эрзерум и Требизонд, согласно соображениям графа Паскалевича и ознакомлению его с местными обстоятельствами. Наконец, если блокада Дарданелл окажется возможною, то она будет помогать осуществлению общего плана, состоящего в том, чтобы удерживаться в занятой стране и, на сколько возможно, стеснять султана в удовлетворении всех потребностей его столицы и его империи, дабы побудить его к переговорам, не делая с своей стороны больших пожертвований ни людьми, ни деньгами. Это план, могущий привести нас лишь к обширным результатам. Он дает нам возможность сдерживать Европу и заставить умолкнуть тех, которые, под предлогом преграды моему честолюбию, пытались бы препятствовать нашим более рискованным предприятиям.

Перейдем к средствам для исполнения: 1) По ту сторону Дуная надо - как и доселе делалось - продолжать усиленное снабжение провиантом Варны и Кистенджи; вполне завершить приведение обоих сих пунктов в оборонительное положение; а также стараться (так как, в настоящее время, Силистрия еще не наша) по возможности усилить Базарджик; снабдить провиантом Гирсово и Бабадаг, но так, чтобы чрез это не затруднилось снабжение войск, когда сообщения через Дуная станут ненадежными. Представьте, как можно скорее, ведомость нелостающему числу людей в 6, 7, 10, 16, 18 и 19-й дивизиях, после того, как люди, оставленные в госпиталях по правую сторону Дуная, будут включены в соответствующие части войск,- дабы знать наперед, какое число резервистов должны мы держать наготове, для своевременной отсылки их к этим дивизиям. Так как резервные батальоны 16-й дивизии находятся в Молдавии, то придется, по необходимости, взять из резервов 3-го корпуса, чтобы заместить их в 16-й дивизии; из резервов же 16-й дивизии отдать в 8-ю и 9-ю, взамен того, что у них возьмут для 16-й. Так как большая часть артиллерии этих дивизий осталась без лошадей, то надо таковых заготовить как можно ближе к Сатуновскому мосту, т. е. в Бессарабии, чтобы иметь возможность, уже начиная с февраля, пересылать их. Так как первыми пунктами для атаки являются нам Журжа и Силистрия, то надо, в течение этой зимы, собрать всевозможные сведения о них и подготовить там сношения с нами. С этой же минуты заняться подготовкою всевозможных средств для устройства двух мостов, одного в Гирсове, а другого в Туртукае, и немедленно начать там работы. Перевезти весь осадный материал,- как артиллерийский, так и для инженерных работ,- в пункты, близкие к обоим помянутым крепостям, дабы можно было немедленно открыть траншеи, как только погода это дозволит. В ближайшем расстоянии учредить магазины для будущей кампании и добыть средства для перевозки двухмесячного провианта для 6-ти дивизий пехоты и двух дивизий кавалерии. Я предполагаю, что при самом открытии кампании, которую надо начать как можно ранее, 7-я и 6-я дивизии прибудут к Силистрии, чтобы облегчить переправу через Дунай остальным частям 3-го корпуса, осадной артиллерии и т. д., а вместе с тем, прикрывать еще осаду, если бы турки, выступив из Шумлы, появились в открытом поле; между тем, 4-я и 5-я дивизии, с одною бригадою 17-й, будут осаждать Журжу. Рот, начальствуя 16-ю, 18-ю и 19-ю дивизиями и опираясь левым крылом на лиман, а фронтом обратясь к Шумле, будет готов ударить на всякий отряд, который, направляясь к Базарджику, стал бы угрожать нашим сообщениям. Наконец, 10-я дивизия будет делать тоже, что и теперь,- если не понадобится посадить часть ее на суда, для того, чтобы делать экспедиции; в таком случае 19-я займет ее место, а 16-я и 18-я составят подвижной корпус (corps mobile). Рот не должен иметь иных подвижных магазинов, как на верблюдах, которых я надеюсь усилить еще на 2,000. - Вот что, любезный друг, поручаю вам, в настоящее время, содержать по возможности в тайне, прилагая вместе с тем полную деятельность и энергию на то, чтобы исполнить мои подготовительные приказания.

Не говорю вам о моем горе; я едва только начинаю приходить в себя после того, что на нас обрушилось. Я не мог вам писать до тех пор. Жена моя вам кланяется. До свидания,- сколь возможно скорейшего, любезный друг. Ради Бога, постарайтесь, чтобы не теряли времени и не теряли головы, но чтобы все шло согласно моим желаниям. Ваш навсегда N.

С.-Петербург, 2-го декабря.

Последнее письмо ваше, любезный друг, я получил с несколько меньшим чувством огорчения, нежели предшествовавшие, так как вы обнадеживаете меня, что принимаемые вами меры, по видимому, оказывают свое действие. Надеюсь, что Бог благословит ваши усилия и что все будет в порядке в минуту надобности. Дело о карантинах устроилось; но, умоляю вас, наблюдайте, чтобы это ограничилось лишь самым необходимым и чтобы от этого не вышло каких либо злоупотреблений, подвергающих государство опасности. Я очень рад, что фельдмаршал принял предложение остаться на своем посту. Но вы ничего не говорите мне о Киселеве. Если бы это было делом возможным, то, может статься, не дурно заменить его Толлем, а ему дать дивизию. Может быть, это придаст более оживления и решительности военным действиям, которые должны быть энергичны и решительны. Впрочем, я говорю это для того, чтобы знать ваше мнение. Более всего рекомендую вам обратить внимание ваше на постройку моста у Гирсова,- для чего в лесе не может быть недостатка; что же касается рабочих, то кроме тех, которые принадлежат морскому ведомству, можно в окрестной стране легко найти и других. Торопитесь, на сколько возможно, приведением этой меры в исполнение, она необходима во всех отношениях. За тем, прикажите собрать, как можно ближе, осадную артиллерию и боевые запасы, дабы не произошло задержек. Признаюсь вам, что я не совсем спокоен за Варну; потому что турки, по видимому, серьезно затевают отнять ее у нас. Надо удвоить осторожность, потому что, если они поведут одновременную атаку и со стороны Шумлы и со стороны Базарджика, то Праводы нельзя будет удерживать, когда Козлуджи более не занято нами. А после этого они могут окружить крепость и отрезать всякое сообщение с Базарджиком и Коварною,- что было бы плохим делом. Как бы воспрепятствовать этому?

Уведомьте меня, когда можно двинуть в поход батальоны, назначенные для комплектования. Весьма необходимо распорядиться таким образом, чтобы 16, 18 и 19-я дивизии комплектовались резервами 9-го корпуса и 10-й дивизии; однако, по сему вопросу не решайте ничего без моей резолюции. С нетерпением ожидаю увидеть вас, любезный друг, и услышать от вас лично, что все идет хорошо. Жена моя вам кланяется. Мое почтение фельдмаршалу, и передайте ему, что я благодарю его за то, что остается. Ваш навсегда N.

P. S. Если известия о движении турок подтвердятся, то я думаю, что надо бы было перенести главную квартиру фельдмаршала, как можно ближе к Гирсову, дабы иметь сведения о всем, что делается, а также подавать помощь войскам, находящимся по ту сторону Дуная.


Император Николай Павлович в его письмах к князю Паскевичу.

Князь А.П. Щербатов любезно дозволил нам извлечь нижеследующие письма из приложений к V-му тому вышедшего в прошлом году монументального труда своего: "Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, его жизнь и деятельность". О труде этом мы уже имели случай говорить в "Русском Архиве" (1889, I, 407). Значение его растет с каждым новым томом (выходящим в свет и во Французском переводе) по мере того, как раскрываются перед читателем государственные заслуги князя Паскевича, которому вековечным памятником послужит сочинение А. П. Щербатова. Письма императора Николая Павловича к князю Паскевичу представляют собою драгоценное достояние Русской историографии. Это в некотором роде автобиография необыкновенного человека, оставившего своею деятельностью столь глубокие следы не в Русской только, но и в Европейской жизни: ибо несомненно, что положением России в течение тридцатилетнего Николаевского царствования значительно определялись внутренние и внешние политические движения в Германии, Франции и даже в Англии. С другой стороны, происходившее на Западе беспрестанно отражалось в мероприятиях нашего правительства, и во всей силе оправдывались слова графа Жозефа-де-Местра, сказавшего еще в 1803 году про отношения России к Западно-европейскому миру: Nec tecum possum vivere, nec sine te (с тобою жить не могу, и без тебя мне жить нельзя). Устроенное на Венском конгрессе Царство Польское было средостением, в котором преимущественно обозначалось это взаимодействие, а царством Польским правил князь Паскевич. К сожалению, мы не имеем писем его к императору Николаю. П. Б.

I.

С.-Петербург, 4 (16) января 1832 г.

За разными препятствиями не мог поранее отвечать на письмо твое, любезный Иван Федорович, от 24-го декабря. Благодарю за добрые желания на новый год; дай Бог, чтоб он прошел мирно; но вряд ли! Сумасбродство и нахальство Франции и Англии превосходят всякую меру, и чем это кончится, нельзя предсказать. Радуюсь, что вы спокойно начали новый год и что можно было открыть театры. Инструкция, данная тобой корпусным командирам касательно офицеров, весьма хороша, На счет возвращающихся Польских солдат предоставляю тебе поступить по твоему усмотрению; хорошо бы их приманить на службу, хотя с некоторыми выгодами, дабы край о них очистить. Жду Бюджета с нетерпением; верю, что не легко концы свести. - Жаль, что Энгель не остается: он умел скоро им полюбиться. Надо скорее будет решить от г. Пален. Красинского последний рапорт также весьма любопытен; надо тебе будет войти в положение горных жителей, которые за приостановлением работы на заводах в крайней нужде; источник сей доходов весьма значительный и может много помочь. Здесь у нас все в порядке и смирно. На маскараде 1-го числа было во дворце 22.364 [Любопытно знать, с которого именно времени прекратились эти новогодние всесословные собрания в Зимнем дворце. Известно, что они происходили испокон веку и всегда без всяких беспорядков. П.Б.] человека , и в отменном благочинии.

II.

Елагин остров, 22-го мая 1832 г.

Радуюсь душевно, что закладка цитадели счастливо исполнена, прошла благополучно, и что ты при сем случае был доволен успехами войск. Что касается до неприсутствия Поляков при сем торжестве, то, признаюсь, я понимаю, что было бы сие им чересчур тяжело. Их раздражение по причине рекрутского набора кончится ничем, я уверен; но уверен я и в том, что, с окончанием оного и с удалением всего сего сброда вздорных и нам столь враждебных людей, все совершенно успокоится и даже, может быть, примет совершенно другой оборот. Что касается до сожаления наших к ним, оно совершенно неуместно, и ты хорошо делаешь, что не даешь ему воли. Ты весьма правильно говоришь: нужна справедливая строгость и непреодолимое постоянство в мерах, принятых для постепенного их преобразования. Не отступлю от этого ни на шаг. Благодарности от них я не ожидаю и, признаюсь, слишком глубоко их презираю, чтоб оно мне могло быть в какую цену; я стремлюсь заслужить благодарность России, потомства: вот моя постоянная мысль. С помощию Божиею, не унываю и буду стараться, покуда силы будут; и сына готовлю на службу России в тех же мыслях и вижу, что он чувствует как я.

III.

Александрия, 28-го июня 1832 г.

Слава Богу, что у тебя все тихо и спокойно идет; это верно и бесит наших врагов; в особенности в Англии ругательства на меня превосходят воображение; подстрекает на сие кн. Чарторижский и младший сын Замойского. Странно и почти смешно, что Английское правительство избрало к нам в послы на место лорда Гетидера лорда Дургама, того самого, который известен своим ультралиберальством или, попросту сказать, якобинством. Говорят, что будто он самому своему правительству, т. е. друзьям своим, сделался беспокоен, и чтоб удалить его под благовидным предлогом и польстить его гордость, шлют его к нам, в надежде, что он у нас исправится. Я так благодарен за честь, и право ремесло берейтора мне не в мочь, и охотно его избавился бы, ежели бы мог. Впрочем, может быть, его удаление из центра интриг менее будет опасно; у нас же удостоверится, ибо умен, говорят, что он во многом совершенно ложное имеет понятие и, может быть, быть переменит свой образ мыслей. Доброе желание правительства быть с нами в ладах доказывается и тем, что они сменили тотчас консулов своих в Мемеле и в Варшаве, как нам противных. Вполне разделяю твой образ мыслей касательно хода дел во Франции. Может ли быть что глупее и подлее, как роль короля, который, решившись раз (картечью?) потчевать тех, коим обязан своим воцарением, и стало, казалось, что с ними разошелся, объявил Париж в осадном положении, и все это к ничему! Стало, нигде не прав, и сам себя в грязь положил, из которой, по правде, лучше бы ему было никогда не вылезать.

IV.

Александрия, 12 (24) июля 1832 г.

Дургам прибыл. Я его сперва принял инкогнито, быв в Кронштадте; он был tres embarasse [очень смущен (фр.)]; но я его скоро ободрил и должен признаться, к своему удивлению, что был им весьма доволен. Он никакого не имеет поручения, как только уверить нас в искреннем их желании быть с нами в теснейшей дружбе. Ни слова мне про Польшу; но в разговорах изъяснил он с другими, что в обиду себе считает, что полагали, чтоб он согласиться мог на какое-либо поручение подобного рода; что дело это наше собственное, как Ирландское опять их; словом, говорит как нельзя лучше. Я был у них на корабле, который велено было мне показать, и меня приняли как своего, все показывая. Признаюсь, я ничего хорошего тут не видел; а они сами с удивлением смотрят и говорят про наши корабли. Важно то еще, что в парламенте было предложение министров, чтобы платить причитающуюся долю долга нашего в Англию: спор был упорный; дошло до того, что министры объявили, что они, в случае отказа, оставят министерство; и наконец, 46 голосами перевес остался на их стороне в пользу нашу. Дело весьма важное и доказывающее, сколь они силятся с нами ладить. Франция в таком положении, что ежечасно должно ждать перемены в правительстве; но что из сего выйдет, один Бог знает. Мы будем спокойно ждать, ни во что не вмешиваясь.

V.

Александрия, 28 июля (10 августа) 1832 г.

Что посольство Дургама вскружило все головы в Варшаве, сему я верю весьма; но тем пуще обманутся в своих ожиданиях, ибо он даже рта не разевал. Вообще я им весьма доволен; мы разных правил, но ищем одного, хотя разными путями. В главном же мы совершенно одного мнения: сохранение согласия между нами, опасение и недоверенность к Франции и избежание елико возможно войны. Он мне признался уже, что совершенно с фальшивыми мыслями об России к нам прибыл; удивляется видеть у нас истинную и просвещенную свободу, любовь к отечеству и к государю; словом, нашел все противное своему ожиданию. Поедет в Москву, чтобы видеть сердце наше; весьма ему здорово.

VI.

С.-Петербург, 1-го октября 1832 г.

Посылаю тебе оригиналом записку, мною полученную из Дрездена от нашего посланника, самого почтенного, надежного и в особенности осторожного человека; ты увидишь, что мое мнение насчет Собаньской подтверждается. Долго ли граф Витт даст себя дурачить этой бабой, которая ищет одних своих Польских выгод под личной преданностью, и столь же верна г. Витту как любовница, как России, быв ее подданная? Весьма хорошо бы было открыть глаза графу Витту на ее счет, а ей велеть возвратиться в свое поместье на Подолию.

VII.

Николай Павлович уведомлял князя Паскевича о рождении (13 октября 1832 г.) младшего из четырех сыновей своих, Великого Князя Михаила Николаевича. П.Б.

С.-Петербург, 21 октября (2 ноября) 1832 г.

Твое желание в письме исполнилось, ибо получил оное после счастливого разрешения жены. Слава Богу! Он услышал молитвы мои и поддержал в одиннадцатый раз силы доброй, почтенной моей жены. Дай Бог, чтобы новорожденный мой архистратиг был верным слугой своему отечеству; буду на то его готовить, как готовлю братиев.

VIII.

С.-Петербург, 29 декабря 1832 г. (10 января 1833 г.).

В Тифлисе у нас было пошли большие пакости; но, благодаря Бога, вовремя все открылось. Был заговор фамилии Арбелианов и Эристовых и некоторых других из дворян перерезать г. Розена и всех Русских и Грузию сделать независимою. Дело таилось более году; г.-м. Чевчевадзе был всему известен и, кажется, играл в сем деле роль, сходную с Михайлою Орловым по делу 14-го декабря. Все почти схвачены, и делается строгое следствие; но все лучшее дворянство к оному вовсе не причастно, и с большим неудовольствием узнали, что нужно было схватить сии лица за преступления, которые впрочем им еще неизвестны.

IX.

С.-Петербург, 12 (24) января 1833 г.

Я поручил графу Чернышеву уведомить тебя, любезный Иван Федорович, о причине моей невольной неисправности. Схватив простуду на маскараде 1-го числа, перемогался несколько дней, как вдруг сшибло меня с ног до такой степени, что два дня насилу отваляться мог. В одно со мной время занемогла жена, потом трое детей, наконец, почти все в городе переболели или ныне занемогают, и решили, что мы все грипп, но не гриб съели. Быть так, и скучно и смешно. Сегодня в гвард. саперн. бат. недостало даже людей в караул. Но, благодаря Бога, болезнь не опасна, но слабость необычайная; даже доктора валятся. Теперь начал я выходить и опять готов на службу. Письмо твое от 6-го числа получил сегодня при Горчакове, с которым обедал. Я им очень доволен и, сколько видеть могу, счастье его не избаловало; жаль бы, ибо я его очень люблю. Я начинаю разделять надежду твою мир на сей год видеть еще сохраненным; но, правду сказать, не знаю, радоваться ли сему, ибо зло с каждым днем укореняется; наша же сторона бездействием слабеет, тогда как противная всеми адскими своими способами подкапывает наше существование. В голову сего я ставлю Французско-Египетское нашествие на султана. Знают, что не могу я допустить другим завладеть Царьградом; знают, что сие приобретение насильное, противное нашим выгодам, должно поднять зависть Австрии и Англии, и потому наше долготерпение вознаграждается сею новою возрождаемою задачей, которую один Бог решить может и которая должна отвлечь значительную часть сил наших. Из Царьграда, после известия о разбитии и пленении визиря, новых никаких известий. Я не получил; довольно странно!

Здесь, кроме чиханья и оханья, все тихо и спокойно. Из Грузии получил известия, что все идет хорошо, и по всем показаниям зачинщик всего дела царевич Окропир, живущий в Москве, женившийся на графине Кутайсовой и которому полтора года назад позволил съездить в Грузию; и он этим воспользовался для начатия заговора. Я по твоей записке справку сделать велю.

X.

Динабург, 20 мая (1 июня) 1833 г.

Покуда все продолжаются одинаковые отовсюду известия о намерении меня убить в дороге; даже из Парижа прислали мне выписку из письма Поляка, но нам неизвестного, из Петербурга, где говорят, что там сие трудно исполнить, а что в дороге сие весьма легко. Как бы ни было, сюда я прибыл благополучно и надеюсь на милость Божию, что также и возвращусь; прочее в руках Божиих, и воле Его я спокойно покоряюсь. Меры беру я все, которые благоразумие велит.

XI.

Александрия, 2 (14) июня 1833 г.

Дорогой хотя меня и поминутно стращали, но Бог меня благословил и уберег, и даже ничего подозрительного не было. Меня везде принимали как нельзя лучше; и так как молва о злых намерениях разбрелась, то везде наперерыв оказывали всю возможную заботливость и предупреждения возможности к сему. Даже в Финляндии, куда я заезжал с женой, мне письменно представили акт с изъяснением чувств.

XII.

Александрия, 17 (24) июня 1833 г.

Я следую твоим советам, мой отец-командир, и беру все те осторожности, которые здравый рассудок велит; твои верные молодцы линейные меня окружают и всюду смотрят, где я бываю; но поверь мне, что вернее всего положиться, впрочем, на милосердие Божие. Его воле предался я не с языка, но от всего сердца, и совершенно спокойно жду, что Ему угодно будет решить.

Между тем поимка Завиши с сообщниками у тебя и Шиманского у Долгорукова [Т. е. у князя Николая Андреевича Долгорукова, генерал-губернатора в Вильне. П.Б.], о котором он тебе верно сообщил, весьма важна. Показания последнего весьма любопытны и дают совершенное понятие о всем ходе сего прекрасного предприятия.

XIII.

Александрия, 16-го июля 1833 г.

Я получил решительное приглашение от Австрийского императора для свидания с ним в Богемии. Срок назначен к 25-му августа (7-го сентября); свидание будет самое короткое, и не решено еще, хотя б сие было желательно, будет ли туда король Прусский, или увижусь с ним в другом месте. Туда намерен я ехать морем в Штетин, но обратно будет поздно пускаться в море и придется возвращаться через Пруссию или, что я бы предпочитал, чрез Польшу, где я отдамся тебе на руки и согласен на все осторожности, которые ты нужными с ним в другом месте. Туда намерен я ехать морем в Штетин, но обратно будет поздно пускаться в море и придется возвращаться через Пруссию или, что я бы предпочитал, чрез Польшу, гдты решишь, можно ли или нет; и для сего прошу мне отвечать как наискорее, вовсе никому сего не сообщая и даже сбирая войск, как бы для своего смотра.

XIV.

Мюнхенгрец, 30 августа (11 сентября) 1833 г.

В Пруссии и здесь везде меня приняли как родного, даже простой народ становится на колени и крестится. Император говорит с необыкновенною откровенностью, и тебя назначает предводителем армии на случай соединения всех сил. Словом, он как только желать можно; посмотрим, каков будет мой враг-супостат.

XV.

Царское Село, 19 сентября (1 октября) 1833 г.

Возвратясь сюда благополучно в субботу вечером, намерение мое было сейчас к тебе писать, любезный отец-командир, но пропасть дел меня о сю пору лишали возможности сие исполнить. Прими еще раз мою искреннюю благодарность за все, чем я тебе обязан; войско, работы, край, все нашел я в желанном виде; одним твоим неусыпным трудам, твердости и постоянству столь удовлетворительные последствия я приписать могу. Да наградит тебя за сие милосердный Бог и подкрепит на поприще твоей славной и полезной службы! Желал бы с тобой быть неразлучным; за невозможностью сего прошу тебя, в замену оригинала, принять и носить подобие моей хари. Прими сие знаком моей искренней сердечной благодарности и дружбы, которая тебе останется во мне неизменною. Благодаря твоему попечению о моей безопасной поездке, я доехал как нельзя лучше, в горе фельдъегерям, в три дня и 13 часов. Здоров, весел, счастлив и дома нашел все здоровым и в порядке.

XVI.

С.-Петербург, 12 (24) октября 1833 г.

С большим сожалением узнал я, любезный Иван Федорович, что ты недоволен своим здоровьем, и узнал также и причину; прости мне, отец-командир, если осмелюсь тебя немного побранить, что ты забыл мою просьбу и свое обещание без нужды ничего не предпринимать вредного для своего здоровья. Я знаю, что в день маневра под Прагой тебе не следовало быть на коне и что ты сим навлек на себя припадок, который мог бы иметь дурные последствия и без всякой нужды. Ради Бога, прошу тебя, поберегись.

XVII.

Москва, 29 ноября (11 декабря) 1833 г.

Верю, что казнь пришельцев, подосланных из Франции, должна была сильно подействовать на умы; но кто виновен подобным несчастным последствиям, как не те же родители, которых безумие и ненависть к нам приготовили детей своих на жертву своих страстей? Жаль и больно быть вынужденными к подобным мерам; но что нам остается делать?

Дай Бог, чтоб сии примеры избавили нас от повторения подобных покушений, влекущих за собой подобные же последствия; но трудно сему поверить, и дух, с которым Завиша умер, доказывает, как они приготовлены на свое адское дело! Мой приезд сюда не имел другой причины, как желание в свободные дни побывать здесь, поглядеть на старушку белокаменную, удостовериться в расположении умов, и только. Завтра еду восвояси. Не помню, писал ли тебе, что занимаюсь преобразованием горной части и намерен поручить ее гр. Строганову [Графу Сергию Григорьевичу]; но вопрос будет, кому поручить у тебя внутренние дела? Хочешь ли Головина? Он человек способный; другого не приищу, а непременно надо туда Русского. Напиши мне про это. Вчера получил я курьера от Розена, с известием, что Аббас-Мирза умер в Мшаде, а шах при смерти болен; хороша потеха! Что за вздор из этого выйдет? Пишу к Розену, чтобы он сидел покойно: отнюдь не хочу вмешиваться в их внутренние раздоры; пусть их дерутся между собой, мне до них дела нет, лишь бы меня не трогали.

От Аббас-Мирзы получил письмо, где просит меня признать сына его Махмет-Мирзу наследником; но ежели сам шах его не признает, то я в это дело не вмешаюсь. Скажи мне, прав ли я?

XVIII.

С.-Петербург, 4 (16) января 1834 г.

Последние наши Лондонские вести гораздо ближе к мировой, и даже кажется боятся, чтоб я не рассердился за прежние их дерзости. Отвечаем всегда им тем же тоном, т. е. на грубости презрением, а на учтивости учтивостью и, как кажется, этим и кончится. Флоты воротились в Мальту и Тулон, но вооружения не прекращены; за то и мы будем готовы их принять. Но что могут они нам сделать? Много - сжечь Кронштадт, но не даром. Виндау? Разве забыли, с чем пришел и с чем ушел Наполеон? Разорением торговли? Но за то и они потеряют. Чем же открыто могут нам вредить? В Черном море и того смешнее. Положим, что Турки, от страху, глупости или измены их впустят, они явятся пред Одессу, сожгут ее; пред Севастополь, положим, что истребят его; но куда они денутся, ежели в 29 дней марша наши войска займут Босфор и Дарданеллы! Покуда Турка мой здесь очень скромный и пишет, что хочу. Прибыл маршал Мезон; первые приемы его хороши и, кажется, он человек умный и из кожи лезет, чтобы угодить. Лубинского ожег славно, так что тот не знал, куда деться.

XIX.

С.-Петербург, 23 апреля (3 мая) 1834 г.

Поздравляю тебя, любезный Иван Федорович, со днем Пасхи, который мы отпраздновали, как предполагали. Да поможет всемилосердный Бог сыну сделаться достойным своего высокого и тяжелого назначения! Церемония была прекрасная и растрогала всех. [Совершеннолетие Наследника-Цесаревича. П.Б.] Ожидаю теперь что у вас происходило в тот же день. За два дня до того получил я прискорбное для нас известие о кончине известного генерала Мердера; я скрывал ее от сына, ибо не знаю, как бы он вынес; эта потеря для него невозвратная, ибо он был ему всем обязан и 11 лет был у него на руках.

XX.

Москва, 16 (28) октября 1834 г.

Своей поездкой в Ярославль, Кострому и Нижний я восхищен. Что за край! Что за добрый, прелестный народ! Меня замучили приемами. Край процветает, везде видны деятельность, улучшение, богатство, ни единой жалобы, везде одна благодарность, так что мне, верному слуге России, такая была отрада!

XXI.

С.-Петербург, 26 октября (7 ноября) 1834 г.

Благодарю тебя, любезный отец-командир, за письмо твое от 13 (25) октября, которое получил в Москве пред моим отъездом. Я воротился сюда с сыном в 40 часов третьего дня вечером и весьма доволен всей моей поездкой. Теперь собираюсь завтра с сыном же в Берлин, куда надеюсь прибыть 1 (13) числа; полагаю пробить там 8 или 10 дней, а на Познань быть к тебе около 10-го или 12-го числа, о чем из Берлина тебя предварю; прибыть ночевать в Лович и на другой день осмотреть с тобой славную Волю. И от оной прямо в цитадель, которую осмотреть равно, как и гарнизон, заехать к тебе, поклониться княгине и в Бельведере отобедать, а после же обеда ехать ночевать в Новогеоргиевск. Там пробыть сутки и уехать на другой день в Ковно.

Предоставляя тебе все по сему распоряжения, прошу конвои уменьшить до возможности. Желал бы, чтоб ты ко мне был в Лович. По дороге желаю везде, где можно, видеть караулы от войск, на местах квартирующих, кроме между зорь. В Варшаве, ежели можно, то показать мне войска на учебном плаце, приведя их не далее двух или трех маршей расположенных, тоже и в Новогеоргиевске. Запрещаю всякой встречи, приемы, депутации проч.

В Варшаве никого не приму, кроме военных и членов Совета; о прочем условимся при близком свидании.

XXII.

С.-Петербург, 2 (14) марта 1835 г.

Ты легко себе вообразить можешь, любезный Иван Федорович, до какой степени меня несчастная весть о кончине императора Франца грустью поразила! Первый день я точно опомниться не мог. Я в нем потерял точно родного, искреннего друга, к которому душевно был привязан. Потеря его есть удар общий, жестокий; но покоряться должно воле Божией, и будем надеяться, что Бог подкрепит толико нового императора, дабы дать ему возможность исполнять долг, как отец ему то завещал. Сердце у него доброе, но силы, к несчасию, ничтожные! Он перенес первые минуты с твердостью, и первый шаг его хорош; будем надеяться хорошего и впредь. Нет сомнения, что враги общего спокойствия торжествовать будут и почтут сию минуту удобною для новых замыслов или даже и для действия; но в одном они ошибутся: найдут нас осторожными и, что важнее, союз наш столь же тесным, как и при покойном императоре. Подобные узы передаются от отца к сыну, из рода в род; я его наследовал от Александра Павловича и передам сыну; император Фердинанд получает в наследство от отца, моего друга, и дружба моя ему принадлежит отныне свято; в этом залог счастья народов! Я уверен, что король Прусский тоже решает в сию же минуту. Новые лица перемениться могут, но священные правила никогда; они вечны, как святыня. Считаю весьма полезным усугубить осторожности и бдительности за Поляками, тем более, что в последнее время, кажется, что-то у них готовится.

XXIII.

С.-Петербург, 15 (27) марта 1835 г.

Известия мои из Вены гласят одинако с тобою полученными; кажется, надеяться можно, что явного различия с прежним порядком дел не будет; но одна потеря лица покойного императора уже столь велика личным влиянием и уважением, которые к себе вселял, что сего одного уже достаточно, чтобы переменить все сношения с Германиею, в которой он был ключом. Меттерних теперь будет все. Покуда польза Австрии будет с нами оставаться в союзе, дотоль нам на него надеяться можно; но характер его таков, что к нему я никогда никакого совершенного доверия иметь не могу.

XXIV.

С.-Петербург, 9 (21) апреля 1835 г.

Нового отсюда не имею тебе ничего сказать, кроме, что у нас с Пасхи новая зима, а в самый тот день была буря со вьюгой такая, какой у нас здесь никто не запомнит. Славный климат! Из Лондона третьего дня получил курьера с письмом от Велингтона, который мне пишет сам, что правительство мнимое и что все в руках массы необузданной, но имеющей всю силу в своей власти, так что я столько же могу предвидеть будущность несчастного края, как и само министерство. Хорошее признание! Но вот где кажется мне и оправдывается мое предвидение. Не стыдно ли-б нам было, ежели-б всякая перемена в Англии или Франции должна была иметь влияние на благосостояние нас, самостоятельных государств? Не пора ли нам доказать, что мы можем обойтись без Англии, когда она не умеет быть счастливою в самой себе и быть с нами в добрых сношениях? Вот моя исповедь. От этого правила не отойду никогда, ибо сие было бы противно моему убеждению, скажу даже противно нашей чести. Противное было б признанием нашей слабости и как бы сознанием какой-то обидной зависимости от Англии. Кажется, что сему убеждаются, а я не престаю о том твердить.

XXV.

Александрия, близ Петергофа, 30-го июня 1835 г.

Я знаю, что меня хотят зарезать, но верю, что без воли Божией ничего не будет, и совершенно спокоен. Меры предосторожности беру, и для того официально объявил и поручаю и тебе разгласить, что еду из Данцига на Познань смотреть укрепления; но одному тебе даю знать, что въеду в царство через Торунь на Нишаву. Конвой вели приготовить на Познань, других не надо.

XXVI.

Петергоф, 31 июля (12 августа) 1835 г.

Предполагаем с помощию Божиею отправиться завтра в путь; стало, вероятно, когда получишь письмо сие, я буду уже в дороге и близ тебя. Чрез Торунь еду я один с Бенкендорфом, Раухом и Арендтом в двух колясках и с фельдъегерем, прочие все едут в Познань. Происшествие в Париже ужасное, но послужит Филиппу в усиление, ибо явственно оказало необходимость строгих мер. Важно будет знать, которой партии принадлежит позор сего гнусного предприятия; срам, ежели легитимистам. Что наши канальи-Поляки вздернули нос, весьма их достойно. Но я полагаюсь на Бога и еду с спокойным духом; прочее в воле Его. Шельмам зададим феферу тем, что ты с Фурманом приготовил. Что-то у нас делается в Калише? Не дозволяй мучить, а вели учить умеренно, но с толком.

XXVII.

С.-Петербург, 10 (22) февраля 1836 г.

Пален пишет про разговор с королем Французским, в котором он, говоря про сумасбродные ругательства и угрозы Англии, поручил мне сказать, что хотя не верит, чтоб они могли действительно на что подобное решиться, но что, во всяком случае, он никогда к Англии против нас не пристанет. Тем лучше для него, но и нам хорошо это знать. Замечательно, что в Англии точно боялись, чтоб я не сделал неожиданно десант на их берег, и начинают о сем явно говорить, признаваясь, что за год сие возможно было исполнить без всякого препятствия. Стало, вот до чего довело их сумасбродное то правление! Вот опять новое министерство во Франции. Что за народ, что за порядок вещей, и есть ли тут возможность что-нибудь путного ожидать? Как им все это не надоест! Я решился про это вовсе не говорить с Поццом [Т. е. с графом Поццо-ди-Борго, нашим послом в Лондоне. П.Б.], что его крайне озадачивает. Он, как кажется, человек порядочный, а жена его довольно любезная женщина.

Беременность жены моей кончилась весьма благополучно ничем; она поправляется, но должна быть весьма осторожна.

XXVIII.

С.-Петербург, 15 (27) февраля 1836 г.

Кажется мне, что среди всех обстоятельств, колеблющих положение Европы, нельзя без благодарности Богу и народной гордости взирать на положение матушки России, стоящей как столб и презирающей лай зависти и злости, платящей добром за зло и идущей смело, тихо, по христианским правилам к постепенным усовершенствованиям, которые ложны из нее на долгое время сделать сильнейшую и счастливейшую страну в мире. Да благословит нас Бог и устранит от нас всякую гордость или кичливость, но укрепит нас в чувствах искренней доверенности и надежды на милосердный Промысел Божий! А ты, мой отец-командир, продолжай мне всегда быть тем же верным другом и помощником к достижению наших благих намерений.

XXIX.

Петергоф, 4 (16) июля 1836 г.

Вчера был у нас смотр флоту и честь ботику Петра I-го; на рейде было 26 лин. кораблей, 14 фрегатов, а всех 80 воен. судов: вид величественный, и все было в примерном порядке. Возил с собой иностранных послов и, кажется, им понравилось. Сегодня отправляю сына Константина с флотом в море на 15 дней; и хотя ему еще только 9 лет, но оно нужно для подобного ремесла начинать с самых юных лет; хотя и тяжело нам, но должно другим дать пример. Сегодня также учил кадет, которые с году на год лучше; а вечером буду смотреть маневр артиллерии в Красном Селе.

XXX.

Чембарь, 30-го августа 1836 г.

Ты уже узнал, любезный мой отец-командир, о причине, лишающей меня, к крайнему моему сожалению, возможности исполнить мою поездку к тебе. Полагая, что ты верно будешь беспокоиться о моем положении, спешу тебя уверить, что перелом ключицы мне никакой боли не производит; мучает же лишь одна тугая перевязка, но и к ней начинаю привыкать; впрочем, ни лихорадки, ни других каких-либо последствий от нашей кувыркколлегии во мне не осталось, и так себя чувствую здоровым, что мог бы сейчас ехать далее, если б на беду мою не поступил в команду к Арендту, который толкует, что необходимо остаться на покое для совершенного срощения кости, которое дорогою могло бы расстроиться. Сверх того, лишенный способа сесть на лошадь, не было бы мне возможности явиться пред войсками как следует и присутствовать при маневрах. При том и срок сбору войск истек бы ранее, чем я бы мог поспеть; и так ничего бы мне не оставалось, как скрепясь сердцем, отказаться от смотров.

XXXI.

С.-Петербург, 4 (16) февраля 1837 г.

Здесь все тихо, и одна трагическая смерть Пушкина занимает публику и служит пищей разным глупым толкам. Он умер от раны за дерзкую и глупую картель, им же писанную, но, слава Богу, умер христианином. Много хлопот нам наделала преглупейшая статья в Варшавской Польской газете, что прошу унять (вперед; подозреваю, не Козловский ли это затеял [Во Всеобщей Газете (Gazeta Powszechnia) появилась льстивая статья с превыспренними похвалами самодержавию, какими полны современные нам некоторые Русские газеты. Государь Николай Павлович тотчас почувствовал, что подобными изъявлениями только роняется здравое понятие о верховной власти. Князь П.Б. Козловский жил у князя Паскевича. Это был необыкновенно-умный толстяк, некогда министр наш в Сардинии и тайный католик. П. Б.])?

XXXII.

С.-Петербург, 22 февраля (6 марта) 1837 г.

Мнение твое о Пушкине я совершенно разделяю [Князь Паскевич писал Государю: "Жаль Пушкина, как литератора, в то время, когда его талант созревал; но человек он был дурной". (См. Известия Отделения Русского языка Имп. Ак. Наук. 1896, I, 66)], и про него можно справедливо сказать, что в нем оплакивается будущее, а не прошедшее. Впрочем, все толки про это дело, как и все на свете, проходят; а суд идет своим порядком. Нового в политике ничего нет; кажется, что наше дело идет на мировую. Отчего? Оттого ли, что дело наше слишком чисто, чтоб придраться было можно, или же, что вероятнее, они не могут начать спору - право не знаю.

XXXIII.

Ново-Черкасск, 21 октября (3 ноября) 1837 г.

Окончив благополучно мою поездку за Кавказ, полагаю, что тебе любопытно будет иметь понятие об общем впечатлении, на меня произведенном тем, что я в короткое время успел видеть или слышать. За Кавказом вообще христиане народ предобрый, благодарный за всякое добро и способный ко всем будущим видам правительства. Армяне полезные, но великие проныры и почти подобные Польским Жидам; они нам верны по расчету, их надо вести твердо, справедливо, но без всякого баловства. Татары храбрые, усердные, жадные наград, но "не введи нас во искушение". Их должно тоже вести справедливо и твердо. Новоприобретенные Персиане, Курды и Турки смирны, благодарны за добро. но требуют еще большей осторожности в обращении с ними. Из всего этого следует, что в сем крае столько различных составных частей, что ежели везде нужны умные и честные исполнители, то тем паче здесь. Но, к несчастию, убеждения, что сие непременное условие к общему благоустройству здесь исполнено, у меня нет и, по всем вероятиям, немногие из управляющих поняли и свою обязанность или даже чистыми названы быть могут. Общая зараза своекорыстия, что всего страшнее, достигла и военную часть до невероятной степени, даже до того, что я вынужденным был сделать неслыханный пример на собственном моем фл.-адъютанте. Мерзавец сей, командир Эриванского полка кн. Дадиан, обратил полк себе в аренду и столь нагло, что публично держал стада верблюдов, свиней, пчельни, винокуренный завод, на 60 т. пуд сена захваченный у жителей сенокос, употребляя на все солдат; в полку при внезапном осмотре найдено 534 рекрута, с прибытия в полк неодетых, необутых, частию босых, которые все были у него в работе, то есть ужас! За то я показал, как за неслыханные мерзости неслыханно и взыскиваю. При полном разводе, объявя его вину, велел военному губернатору снять с него фл.-адъют. аксельбант, арестовать и с фельдегерем отправить в Бобруйск для предания суду, даром что женат на дочери бедного Розена; сына же его, храброго и доброго малого, взял себе в адъютанты.

Другой мерзавец, полицейместер в Тифлисе, полковник Мищенко, пьяница, вор имел дерзость взять на себя содержание почты в городе, держа полицию в совершенном беспорядке; я его отставил за нетрезвое поведение. Бедный Розен исполнен благих намерений; но его непомерная слабость причиной большей части зол; ибо хорошо делают те только, кои из собственного подвига то делают, взыскивать же он не умеет. Однако надо ему отдать справедливость, что на него лично никто не жалуется, но все говорят про его слабость. Он произвел прекрасные вещи; дороги, им проложенные или пролагаемые, точно Римские работы; крепости Гумри меня изумила и годилась бы составлять часть Новогеоргиевска, как выбором места, расположением, так и изящностью работ, при столь малых способах. Край везде покоен, так что все ездят без конвоя, даже по самой границе и до Владикавказа. Доходы много поднялись, хотя при лучшем порядке еще более возвыситься должны; словом, повторяю, он делал по крайнему разумению, но его не переродишь, и порок его все портит. Стало, себя виню, что не умел лучше выбрать. Теперь жду твоего ответа; ибо он решительно просится прочь. До ответа твоего приостановлю разрешение об отпуске Головина. На Линии нашел я много порядка. Тишина с году на год делается прочнее; казачье линейное войало, себя виню, что не умел лучше выбрать. Теперь жду твоего ответа; ибо он решительно просится прочь. До ответа твоего приостановлю разрешение об отпуске Головина. На Линии нашел я много порядка. Тишина с году на год делается прочнее; казачье линейное войогие даже, переведя свои аулы на военную дорогу, совершенно ее обеспечили от набегов. Стремление горцев по их примеру отдавать детей к нам в корпуса весьма заметно, и сомнения нет, что лет через 20 весь ближний разброд сих горских народов нечувствительно сольется в одно целое с линейными казаками. Считаю сие дело первой важности и всячески оному помогать буду. Вельяминову должен я отдать справедливость в том, что мысль мою совершенно постиг и усердно принялся за исполнение. Вот записка, которую ему дал я в руководство.

Одного боюсь, чтобы природная лень его не повредила успеху дела; но с ним приятно заниматься, и я вспомнил при том, что ты мне про него говорил. Депутаты были почти от всех соседей, кроме Шапсугов и Натухайцев; рожи одних Аварцев мне не понравились, прочие видно, что рады были меня видеть. Пред самым моим отъездом прибыли двое известных знатных Абадзехов, не депутатами, но однако с согласия народа, с тем, чтобы меня видеть и узнать, чего хочу; один из них преумный старик. Мы говорили долго, и они и многие давно готовы нам покориться на сих условиях, что у них никакого порядка нет и что с трудом разумные превозмогают сумасбродное невежество, что они однако ныне надеются более успеть, говоря, что от меня лично слышали и уполномочены мной вызвать охотников ко мне в Петербург лично для объяснения. Посмотрим, что будет. Между тем приняты все меры, чтобы с будущей весны занять вновь три пункта; останутся еще три остальных для 1839 года. Тогда окончательно весь берег будет наш.

За сим, мой отец-командир, все тебе высказал. Да забыл было сказать, что, выезжая из самого Тифлиса, на первом спуске, Бог нас спас от явной смерти. Лошади понесли на крутом повороте вправо, и мы бы непременно полетели в пропасть, куда уносные лошади и правые коренные и пристяжная упали через парапет, ежели бы Божия рука не остановила задних колес у самого парапета. Передние колеса на него уже съехали; но лошади, упав, повисли совершенно на воздухе за одну шею, хомутами на дышле, сломали его и тем мы легко опрокинулись налево с малым ушибом. Признаюсь, думал я, что конец мне; ибо мы имели все время обозреть опасность и разглядеть, что нам не было иного спасения, как в Промысле милосердного Бога, так и сбылось. Ибо "живый в помощи Вышняго, в крове Бога небеснаго водворится". Так я думал, думаю и буду думать. Прости мне длинное письмо; с тобой невольно разговоришься.

XXXIV.

Москва, 14-го ноября 1837 г.

Кажется, с помощию Божиею можно надеяться, что чума в Одессе далее не пойдет. Срам да и только, что она выпущена из хваленого карантина. Славны бубны за горами. Надо Одессе военное строгое начальство, а не бабы, и г. Воронцов, при всех его отличных достоинствах, крайне слаб в начальстве, и все власти без силы оттого.

XXXV.

Москва, 1 (13) декабря 1837 г.

Вчера познакомился я с княгиней Голициной, урожденной Езерской; она не дурна и, кажется, довольно умна; я ее обласкал, как первую Польку, за Русского вышедшую; не думаю, чтобы многие последовали ее примеру. Я любовался успехами работ по крепостям; точно весело читать, а еще веселее будет ими любоваться на месте. Меры, тобой принимаемые, к постепенной отмене Французского языка в делах, совершенно согласны с моими желаниями; другое дело говорить, ибо с людьми, которые другого языка не знают, как Французский, иначе объясняться нельзя; и то уже большой шаг к будущему.

XXXVI.

С.-Петербург, 3-го января 1838 г.

Кругом я виноват перед тобой, мой любезный отец-командир, что столь долго не отвечал на последнее твое письмо; но ты уже знаешь подробно несчастие, нас постигшее; с той поры мне точно не было времени приняться за перо. Надо благодарить Бога, что пожар случился не ночью и что, благодаря общему усердию гвардии, Эрмитаж мы отстояли и спасли почти все из горевшего дворца. Жаль старика, хорош был; но подобные потери можно исправить, и с помощию Божиею надеюсь без больших издержек. Усердие общее и трогательное. Одно здешнее дворянство на другой же день хотело мне представить 12 миллионов, тоже купечество и даже бедные люди. Эти чувства для меня дороже Зимнего дворца; разумеется однако, что я ничего не принял и не приму: у Русского Царя довольно и своего; но память этого подвига для меня новое и драгоценное добро.

XXXVII.

Царское Село, 21 октября (2 ноября) 1838 г.

Благодарю, любезный мой отец-командир, за твое письмо от 11 (23) числа и за прием нашему гостю [Т.е. герцогу Максимилиану Лейхтенбергскому], который благополучно к нам прибыл.

Что далее будет, тебе напишу; покуда знакомство идет очень хорошо; и, ежели Бог благословит, надеюсь устроить счастие дочери, прилично ее сану и достоинству нашего семейства, и приобресть пятого верного сына и слугу отечества. Нового только то, что Англичане снова устраивают нам козни за Персидские дела и, кажется, мутят и в Царьграде. Пальмерстон на словах объявил Поццо, что никогда Англия не потерпит нашего вмешательства в дела Турции, хотя б из этого произошла война. Каков голубчик! Но так как это пустословие, а не на письме, так я как будто бы не знаю того, а сам их спрашиваю, что значат их пакости в Персии, и хотя тоном весьма положительным, но довольно дружески, чтобы не могли придраться к нам. При их расположении никак нельзя ручаться, чтоб со дня на день бомба не лопнула и не сделали бы какой нестерпимой наглости. Одно препятствие им, это неимение войск; но для того они, верно, выставят других, и может быть Французов; хотя не верю, чтоб расчетливый Луи-Филипп в сие вдался, ибо где ему удалять свои силы, когда сам чуть держится? Впрочем, что ни случись, мы готовы; верно не заберу никого, но и верно никому не дозволю и себя забирать; пусть пробуют!

XXXVIII.

Царское Село, 5 (17) февраля 1839 г.

Мне весьма приятно знать, что мой молодой пятый сын заслужил от тебя столь добрый аттестат; точно, кажется, он все соединяет, что может по человечеству обещать счастие нашей милой Мери; прочее в руках неисповедимых, и должно с покорностью предоставить его милосердию Божию. И здесь он всем нравится своей вежливостию, скромностию, приятной наружностью и совершенным приличием во всем.

XXXIX.

Александрия, близ Петергофа, 7 (19) февраля 1839 г.

Вызов Скрижинецкого, прием его в службу вопреки Австрии и Пруссии, по моему, не есть простое действие Бельгии, но явный признак, что под сим именем ныне таится или является общая пропаганда с характером революционно-католико-фанатическим. Самый выбор Скржинецкого не что иное. Отважность же отказать Австрии и Приссии, и то тогда, когда по-видимому никогда союз пяти держав не был единодушнее в цели своей, есть дерзость, не в характере проныры и к. : и Леопольда, у которого все расчет. Я полагаю, что этот ш. : а, чувствуя, что ему не удержаться, решился испытать последний ему предлагавшийся способ, т.е. стать головой вместо Луи-Филиппа, всех революционистов и этим оружием нам противоборствовать. Не знаю, как и в какой мере Англия и Франция захотят и возмогут принудить Бельгию покориться изреченному конференцией; но ежели сие сбудется, то полагаю, не надолго, и предвижу всенеизбежную войну. Эта война будет необыкновенная, но ужасная свалка двух начал: зла против добра. Сомневаюсь, чтоб, при слабом устройстве Германии, успех был на стороне добра, и, признаюсь, опасаюсь больших несчастий и распространения зла быстро и далеко. Нет сомнения, что тогда закричать к нам, требуя помощи. В ней отказу не будет; ибо, защищая добрую сторону, мы себя будем защищать. Но не иначе пойду на помощь, как с тем, чтоб других заставить делать по нашему, и потопу не 50 т. поведу, но по крайней мере 300 т.; иначе не пойду ни на шаг, а буду ждать, чтоб о нас сломились. Обдумать и приготовить все для этого есть предмет нынешних моих попечений.

Для безопасности края, всех известных говорунов, и в особенности бывших участников революции, нужно будет заблаговременно вызвать и выслать во внутрь России под строгий присмотр и ничем не пренебречь; это может упрочить спокойствие края.

Теперь скажу тебе, что по ходу дела я полагаю, что гроза над Германиею не разразится ранее, как месяца через два; так что мы призваны быть можем не ранее, полагаю, как в начале Июня, и потому поспеть можем рано что к началу Августа на Эльбу, может быть уже на Одер.

Дай Бог, чтобы я ошибался, но полагаю лучше предвидеть худшее, чем льстить себя обманчивыми надеждами.


XL.

С.-Петербург, 5 (17) марта 1839 г.

Чернышов делал разные соображения и подробную смету всех расходов по приведению армии в военное положение. Все это вчера только кончено и тебе сообщится. И так у нас будет все готово; но, приступя к оному, другое я отложил, ибо обстоятельства приняли другой оборот, и ежели я не ошибаюсь, близкой войны нам не угрожает. Ежели же было б какое опасение, то наша роль начнется не ранее 4 или 5 месяцев позже; ибо повторяю, что я не клочками введу наши войска, но гряну сразу со всею силою; иное нам неприлично. Вчерашние известия из Парижа и Брюсселя, ничего еще решительно не объясняя, дозволяют однако предполагать тихой развязки; вопрос только, на долго ли? Что за мерзости в Гишпании! Черт их не разберет! Сына моего приняли в Вене весьма ласково во всех сословиях, и он не нахвалится всеми.

XLI.

Царское Село, 30 сентября (12 октября) 1839 г.

С самой нашей разлуки с тобой, я кроме неприятного ничего не имел. Здоровье жены моей, которую пред отъездом оставил поправляющуюся, видимо, к несчастию, вновь столь расстроилось, что я должен был, внезапно оставя Москву, спешить к ней сюда, в жестоком беспокойстве найти ее опасно больною. Но милосердием Божиим опасения мои был напрасны, и я нашел ее, хотя еще в постели, но почти без лихорадки, но сильно страдающею еще от нервически-простудной головной боли. Теперь ей лучше, и она третий день как перешла в кабинет, но крайне слаба, и вся польза лечения нынешнего лета исчезла. Вслед за тем заболела дочь моя Ольга сильной простудой, и сегодня только после 14-дневной сильной лихорадки, при жестоком кашле, ей кажется получше. В это же время лишились мы нашей почтенной генеральши Адлерберг, бывшей моей первой наставницы и которую я привык любить, как родную мать, что меня крайне огорчило. Наконец, сын заболел дорогой и, судя по первым признакам болезни, надо было опасаться повторения прошлогодней. Я должен был согласиться дозволить ему сюда возвратиться и отказаться на сей раз ехать в Варшаву. Из всего этого заключить ты можешь, в каком я расположении духа но что делать, это воля Божия; надо терпеть и покоряться, но очень, очень тяжело.

XLII.

С.-Петербург, 14 (26) декабря 1839 г.

Брунов в Лондоне, и я скоро надеюсь получить известие о благополучном заключении договора, который столько труда и времени стоил заключить, потому именно, что ничего не было легче. Но мы видим, что простое и прямое не всегда легко именно оттого, что просто и легко. Наша экспедиция в Хиву отправилась; не знаю, какой будет успех, ибо вещь мудреная и в особенности зимой; кроме стужи и буранов все надо везти с собой; и, чтоб вывесть в поле до 5 т. войска, нужно было двинуть до 10000 верблюдов и 28 т. лошадей для предварительных завозов продовольствия; из сих лошадей уже 8 т. пало. Ужас подумать! Ежели удастся, то влияние будет сильно и полезно; но жаль противного, а уверену быть нет никакой возможности.

XLIII.

С.-Петербург, 23 января (4 февраля) 1840 г.

Экспедиция в Хиву продолжала продвигаться, не смотря на холод, доходивший до 32°. Больных немного в отряде, но много в гарнизонах укреплений, умерших же в сие время на 6 т. 34, что очень немного. Была уже встреча неожиданная с Хивинцами; одна наша рота без артиллерии имела дело целые сутки с 2 т. их отрядом и счастливо отбила все их нападения; предстояло труднейшее, т.е. переход через хребет Усть-Юрт. От Брунова ничего не получил нового, но все шло покуда хорошо. Злость Франции на нас все усиливается, и слова Сульта в камерах сие доказывают, что я им сильно отвечал.

XLIV.

Остроленка, 15 (27) мая 1840 г.

Вели в крепости у квартиры, где остановимся, поставить почетный караул; крепости салютовать, когда жена выйдет из кареты, но не ранее, дабы не пугать лошадей.

В Варшаве мы приедем прямо к собору, во время многолетия вели цитадели салютовать. Мы очень желаем остановиться не в Бельведере, но в Лазенках; буде сие решительно не невозможно, топить там можно вверху везде. Раух привез нам весьма плохие известия про почтенного короля; ждем с нетерпением приезда Тюмина с позднейшими. Положение мое очень тяжело: удерживать жены не смею, но боюсь несчастия в ее присутствии, и тогда последствия для ее слабого здоровья меня пугают. Но Бог милосерден и услышит молитвы наши и сохранит еще почтенного короля. Не хочу терять надежды.

XLV.

Берлин, 26 мая (7 июня) 1840 г.

Бог сподобил меня застать еще в живых почтенного короля и быть им еще узнанным; и казалось, что это была последняя ему приятная минута, и через 4 часа после он скончался как праведник, без боли, без вздоха, без судорог, заснул! Мы все, Русские, должны в нем оплакивать друга нашего Александра Павловича и искреннего друга России, что он в завещании подтвердил своим детям. Вели сейчас надеть траур в армии, сходно посылаемого приказа. Жена моя перенесла ужасный сей удар с удивительною твердостию духа, и с помощию Божией, надеюсь, что оно худых для нее последствий иметь не будет.

XLVI.

Потсдам, 29 мая (10 июня) 1840 г.

Здесь все продолжает быть в порядке, и кажется, при благоразумии короля и преданности к нему, можно того же надеяться впредь; так и чувства его, которые мне давно были известны, выразились ясно вчера, когда он принимал наш отряд кавалергардов; обласкав каждого и уверив всех в наследственных чувствах к России и к нашей армии, он обнял старшего унтер-офицера и рядового, в знак искренности своих слов.

Вчера по соизволению его дежурили при нем наши генерал и флигель-адъютанты, сегодня стоят на часах наши кавалергарды; словом, все делается, чтобы доказать, что потеря наша общая, и что помять к нему, общая в нас, залогом и будущей нашей дружбы и союза. Я держусь в стороне и никого не вижу, дабы показать тем, что я прибыл для семьи, для покойного, а не для какого-либо влияния.

XLVII.

Сергиевское, близ Петергофа, 29 июня (11 июля) 1840 г.

С возвращения моего сюда мне не было свободного времени отвечать тебе, мой любезный отец-командир, на два письма; одно полученное мною на пароходе при самом отплытии из Киля; другое здесь, вскоре по приезде. Я нашел здесь столько тяжелого, грустного дела, что, при без того довольно мрачном расположении моего духа, с трудом мог заниматься и кончить все, что на меня навалили. Теперь, слава Богу, дела пришли в обыкновенное правильное течение, и мне несколько полегче. К несчастию я нашел здесь мало утешительного, хотя много и было преувеличено. Четыре губернии точно в крайней нужде; это Тульская, Калужская, Рязанская и Тамбовская; озимый хлеб и четвертой доли не воротить семян; к счастию, что яровые хороши.

Требования помощи непомерные; в две губернии требуют 28 миллионов; где их взять? Всего страшнее, что ежели озимые поля не будут засеяны, то в будущем году будет уже решительный голод; на вряд ли успеем закупить и доставить во время. Вот моя теперешняя главная забота. Делаем, что можем; на место послан г. Строганов, распоряжаться с полною властью. Петербург тоже может быть в нужде, ежели из-за границы хлеба не подвезут. Чтоб облегчить потребность казенного хлеба сюда и не требовать всего количества с низовых губерний, я приказал было Чернышову тебя спросить, можно ли считать на Польшу; но дело это несбыточно на сообщенных условиях; разве на пробу заподрядить 20 т. кулей для доставки чрез Либаву? Год тяжелый; денег требуют всюду, и недоимки за полгода уже до 20 миллионов противу прошлого года; не знаю право, как выворотимся.

Поездка моя в Германию, как пишет Пален, привела Луи-Филиппа и Тьера в тревогу; они вообразили, что я только за тем ездил, чтоб соединить всех Германских владетелей против Франции, и крепко негодуют.

XLVIII.

Царское Село, 2 (14) октября 1840 г.

С больших любопытных читал я описание твоего пребывания в Берлине Прием короля таков, какого я ожидал; что прочие о том думали, нам дела нет: воля короля и твердая его решимость действовать за одно с нами для меня достаточны. Ты очень хорошо сделал, что коснулся всех предметов и все привел в ясность к взаимному удовольствию. Касательно же могущей потребоваться от нас помощи или нашего участия в борьбе с Франциею, я другого мнения. Не говоря же о том, может ли быть или нет вероятия, чтоб при нынешнем положения вещей была возможность ожидать нападения Франции на Германию, должно однако полагать, что силы западной Германии и 4 Прусских корпуса достаточны будут, дабы встретить Французов и бороться с ними с месяц или более, до прихода остальных Германских сил, т.е. Прусских пяти корпусов и Австрийской армии, которая, при всей их беспечности, не может же исчезнуть с лица земли. Наше появление должно быть только в одном случае: недостатка сих первых сил или их неудачи; но тогда наше появление должно быть достойно России, оно должно быть огромно, грозно, непреодолимо, и с помощию Божиею решить дело одним ударом. Я решительно и никогда не соглашусь на раздробление наших сил в виде частной помощи.

XLIX.

Царское Село, 26 мая (7 июня) 1842 г.

Ждем на днях сестру жены с мужем, потом принца Прусского, за ним короля, потом герцога Нассауского с братом и моего племянника, младшего сына Анны Павловны; так что скоро придется мне петь: Князи людские собрашзся: ох тих-тих-тих-ти!

L.

С.-Петербург, 14 (26) января 1843 г.

Мне уже часто предлагали отвечать на статьи и брошюры, издаваемые за границей с ругательствами на нас. Не соглашался я на это по той причине, что, кроме того, что считаю сие ниже нашего достоинства, и пользы не предвижу: мы будем говорить одну истину, на нас же лгут заведомо; потому не равен бой. Сильнее гораздо опровержение в самих делах, когда они доказывают ложь торжественно. Нынешнее усугубление злости возбуждается непонятными действиями Пруссии. Их неосновательность, опрометчивость и непонятные противоречия самим себе поставили всех в недоумение, к чему это вести должно; и приступают к нам с требованием объяснения, в том числе и по торговым делам. Чем бы признаться, что они в требованиях к нам ошиблись, им легче было вывернуться, дав вид, что будто они просили за всех, а мы сего не хотели, согласясь для них одних. Как же нам тягаться с подобным образом действий? Мы идем чисто, прямой дорогой, а вот чем нам платят. Потому и теперь не могу согласиться заводить полемику; пусть лают на нас, им же хуже. Придет время, и они же будут пред нами на коленях, с повинной, прося помощи. Папа с дочерью обошелся как нельзя лучше, а Максу говорил, что в Баварии вредят католической вере фанатизмом и нетерпимостью. Каково? И он на попятный двор.

LI.

С.-Петербург, 6 (18) марта 1843 г.

Вполне разделяю мнение твое на счет происков L. Philippe [Луи Филипп, французский король], хотя мало со мною соглашаются, ослепляясь его умом и бесстыдной ловкостью; теперь Орлов привез мне новые доказательства, ибо Австрийское правительство достоверно знает, что он посылает ежегодно в Рим от 10 до 12 м. франков для подкупа в пользу революционных правил, а я ничуть не сомневаюсь, что быть может он-то и причиной недоброжелательства папы к нам и всех затруднений, сим порожденных. Орлов привез тоже доказательства, что фанатизм в Вене превосходит воображение; легко вообразить, к чему это ведет. Потеря короля Шведского для нас чувствительна; очень желаю, чтобы сын наследовал отцовские чувства к России и всегдашнее благорасположение. Посылаю к нему Макса, дабы убедить его не изменять наших добрых сношений для обоюдной пользы и его спокойствия.

LII.

Царское Село, 1 (13) августа 1844 г.

Пораженный тем же тяжелым ударом, как и ты, любезный мой отец-командир, солью мою невыразимую скорбь с твоею, ибо чувствовал заранее и теперь вполне ощущаю то, что и твое отцовское сердце терпит [Тайны России (фр.)]. На это слов нет, и кто прошел чрез подобное, может только смиряться пред Богом и говорить от глубины растерзанного сердца: да будет воля Твоя! Медлил я отвечать на первое твое письмо, потому что не могу духом собраться все это время, чтобы взяться за перо. Почти 9 недель ожидания того, что третьего дня совершилось, так сокрушило мою душу, что я с трудом исполнял часть только своих обязанностей; ибо все это время был занят другой - святою. Наконец, Богу угодно было прекратить страдания нашего ангела и призвать его к Себе! И мы, хотя с сокрушенным сердцем, благодарим Господа, ибо Он ангелу дал верно ангельское место. Теперь в грусти одно утешение - молитва и служба; я займусь по прежнему всеми обязанностями, и авось Бог подкрепить нас. Какие плачевные вести сообщил ты мне! Что за всеобщие пагубы! Несчастным должно помочь немедля и во что б ни стало. Я желаю, чтоб имя покойно моей дочери было связано с благодеянием для Варшавских бедных, и велел Туркулу тебе о том донести.

Необходимо употребить все усилия, чтобы исправить как наискорее повреждения в крепостях и придумать как впредь предотвратить; ибо нельзя ручаться, чтоб не повторилось. Боюсь в особенности за цитадельскую оборонительную казарму, ибо всегда находил расположение ее опасным от обвалов крутости. Нельзя быть довольно осторожну. Полагаю, что посадка сплошь до верху вернее всего. Глупый выбор Варшавских каноников верно плод происков или страха. Должно ли нам согласиться, этот вопрос не умею я решить. Скверный дух должен быть, но уступать ему не должно, и не уступим. Покуда покушение на короля Прусского кажется не плод какого-нибудь заговора или общества, но легко быть может, что есть последствие разврата мыслей, более и более обладающего умами, вследствие неслыханных мерзостей, ежедневно появляющихся везде. В этом роде гаже les Mystиres de Russie ничего еще не читывал. Прочти. Войск здесь я почти не видал, ибо не мог отлучиться; надеюсь 7-го (19-го) и 8-го (20-го) чисел собраться с силами и увидеть хоть одно ученье и один маневр.

LIII.

Гатчина, 18 (30) сентября 1844 г.

Мир Французов с Мароком на время исправил отношения Франции с Англиею, удалив на время предлог к разрыву; но доверие друг к другу исчезло совершенно, и мир на волоске; первый предлог достаточен будет к войне. Вот плоды мнимой дружбы! Германия крепко больна; действия короля Прусского ее не излечат, и из всего этого выведем одно заключение, что нам должно быть готовыми. Дабы же быть готовыми, надо довершить внутреннее устройство и бдительно подавлять всякие попытки, даже отдаленные, к ниспровержению законного порядка; с этими людьми милосердию нет места. Тяжелый сей год лишил меня на днях моего верного Бенкендорфа, которого службу и дружбу 19 лет безотлучно при мне не забуду и не заменю; все об нем жалеют.

LIV.

Гатчина, 5 (17) октября 1844 г.

С большим удовольствием прочел я описание твоих смотров и маневров и весьма рад, что ты всеми тобой осмотренными войсками остался доволен. Должно всеми силами стараться поддерживать это состояние и в особенности утверждать нравственность войск, без которой, как оно красиво ни будет, не будет оно надежно; нельзя довольно за сим смотреть. Дурной дух в Польше меня не пугает более прошедшего, ибо я столько же твердо устою в решимости ни на волос не отступать от принятых правил, и чем они будут хуже, тем я буду строже, и тем хуже для них. Но ежели мы подадим малейший вид послабления, от боязни du qu'en dirat-on? [Что об этом скажут? (фр.)], то все решительно пропадет. Потому ни в твоем, ни в моем характере бояться их; напротив, мы будем вместе служить опорой правому делу и надеждой для благомыслящих, сколько их ни мало. Впрочем, во всем буди воля Божия!

LV.

Гатчина, 29 октября (11 ноября) 1844 г.

Осенью полагаю я ехать прямо в Киев смотреть 1-й корпус; но ежели б легче было собрать его в Елисаветград или Вознесенск по смене 4-м корпусом, то было б еще лучше; ибо я смотреть намерен там 2-й резервн. и сводн. кавал. корпуса, что составило б прекрасный сбор войск при сильной кавалерии, и на весьма удобном месте; тогда бы 1-й корпус, после смотра около 15-го сентября, мог бы прямо следовать на свои новые квартиры. После этого смотра намерен я еще видеть флот Черноморский, а на обратном пути 1-й и 3-й резервн. кав. корпуса. Voilа ce que l'homme propose, Dieu disposera [Вот что человек предполагает, а Бог расположит. (фр.)]; но я старею, и мне спешить надо смотреть все, что можно, доколь силы еще дозволяют. Здесь все тихо и хорошо. Живем в уединении, что согласно с нашим душевным расположением. Смотрел вчера в Царском Селе образцовые войска и был ими весьма доволен. На днях видел здесь партию Польских рекрутов; кроме непомерного числа брошенных дорогой больных, в одном здешнем лазарете из 360 человек оставлено 32 человека больных гнилыми горячками, из коих 9 трудных, а два бежали с одной дневки в Гатчине.

На выворот, потом смотрел партию Польских Евреев; 150 человек как пошли из Варшавы, так и пришли, ни одного ни больного, ни беглого не имели с самого выступления, глядят весело, живо, здорово, словом молодцами, тогда как те чуть живыми! Обрати на это внимание. По слухам, конвойные майоры крепко шалят; ежели изобличу, в три дуги согну мошенников, марающих мундир. Послал ф.-а. строго исследовать.

LVI.

С.-Петербург, 25 ноября (7 декабря) 1844 г.

Все касающееся расположения умов в Царстве меня удивляет. Я это всегда предвидел и объявил вперед депутации, ежели припомнишь; не верив им никогда, не могу признавать себя обманутым. Но взираю на сие как новое не только право, но необходимость усугубить осторожности, строгой справедливости и приискания всех возможных мер, чтобы отнять все способы нам вредить. Весьма важно то, что более и более революционный дух фанатизма мнимо-католического ослепляет этих дураков до того, что они мне помогают наложить на них намордник. Этот намордник, который непременно на них наложу, есть присоединение духовной дирекции к Римско-католической коллегии здесь; я на это имею и власть, и силою заставлю себя слушать. В другой раз тебе это объясню подробно, покуда о сем никому ни слова. Что же касается до теперешних открытий, желательно скорее кончить и сделать пример строгости.

LVII.

С.-Петербург, 20 декабря 1844 г. (1 января 1845 г.).

Мнение твое насчет неисправимого сумасбродства Поляков я разделяю в полной мере. Тогда, когда единство мер против их замыслов могло бы быть соблюдаемо не только у нас, но в Австрии и Пруссии, тогда можно было надеяться, что время излечило бы их от тщетных покушений, и чрез сто лет могли бы они перерождаться; но когда, вместо того, видим мы совершенно противоположную систему с ними в Пруссии, а в Австрии все покоряется прегосподствованию католического фанатизма, пред которым все молчит, все уступает: тогда остается нам одна горькая юдоль - бороться и силой удерживать покой и покорность; тогда должно нам истреблять постоянно все, что нам вредно и опасно быть может,- самая тяжелая и неприятная обязанность, но обязанность святая пред нашим отечеством, драгоценной кровью два раза покорившим Польшу. Не могу довольно повторить тебе, что при строжайшем правосудии надо непоколебимо идти вперед к цели: истреблять все способы нам вредить. Во главе всего враждебного нам ставлю духовенство и воспитание; первое должно сделать послушным вопреки всех препятствий, и я требую сего непременно и постоянно; второе начато, должно продолжать и все более утверждать на избранной стезе, и время увенчает наши труды. Ни мнения, ни угрозы, ни ругательства иностранные не могут и не должны нас пугать; с нами Бог, и никто же на ны, и с твердым духом будем стоять за наше правое дело с полной надеждой на Божию помощь. Следствие предоставь законному течению и бери к ответу всех виновных; пощады быть не может в подобных замыслах. Я был третьего дня в прекрасно устроенной Римско-католической Духовной Академии; ректор очень хорош и говорил мне с ужасом про дух духовенства в Царстве, про дурное влияние, которое старались здесь приобрести приезжавшие епископы, и просил меня настоятельно не присылать в академию учеников из Царства, не ручаясь за последствия, ежели придут в сообщение с его учениками, которыми покуда доволен. Однако надо будет подумать, как сему помочь; ибо пора подумать о будущем духовенстве Царства и приготовить его таким, каким надо.

LVIII.

С.-Петербург, 30 января (12 февраля) 1845 г.

Ты знаешь уже, что за несчастие вновь нас постигло! Непостижима воля Божия, а пред ней должно нам смиряться; но тяжело остающимся! По приезде твоем переговорим о многом, нам угрожающем; политический горизонт более и более чернеет, и нам должно готовиться на упорный бой, ежели не физический, то на моральный, с которым, может быть, труднее бороться. Потому надо нам усугубить усилия отстранить все, что у нас нам угрожает опасностью, и устроить все так, чтобы в этом хотя быть с свободными руками. Мнимая папская булла - скорее счастливое появление, потому что многим откроет глаза и разуверит насчет мнимого католического усердия, служащего одной маскою чисто революционным замыслам, и потому ежели уступать нам в справедливых наших намерениях устранять все опасное опасением раздражать или пугать католиков, мы сами им служить будем, т.е. революционному духу. Настало время, повторяю, где следует нам поступать решительно, довершая недовершенное и становясь твердой ной там, где мы покуда еще живем пришельцами; вот будет предмет наших занятий.

LIX.

С.-Петербург, 6 (18) апреля 1845 г.

Я всегда был мнения того, что нет ни благодарности, ни еще менее верности в этих людях; один страх и убеждение потерять все последнее, что осталось, их еще удерживает, Доколь мы сильны не одним числом войск, но неумолимыми мерами сближения с Россией, лишением их всех особенностей, составляющих остаток их мнимой народности, дотоль мы будем иметь верх, хотя со временем и при постоянной настойчивости. Но лишь только мы ослабнем, или в мерах сих, или вдадимся в доверчивость к ним, все пропадет, и гибель неминуема. Пруссаки делают свое, ругая нас напропалую; и я уверен был, что, ежели король не удовлетворит их общему желанию, то непременно припишут это моему влиянию и увещаниям. Это мнение мне похвальный лист, ибо доказывает, что мой образ мыслей нигде не подвержен сомнению. Но про это мне из Берлина ничего не пишут; кажется, как будто притихло покуда.

LX.

Палермо, 25 октября (7 ноября) 1845 г.

Ты хорошо сделал, что писал в Берлин на счет дерзости журналов, хотя уверен я, что все даром; потому что там все так идет. Новая канальская выдумка Поляков о монахинях произвела в Риме желаемое или действие; баба, которую они нарядили в сию должность, там, и ей делается формальный допрос. Мы никогда не спасемся от подобных выходок, ибо ныне иначе не воюют, как ложью. Здесь покуда все тихо и хорошо. Принимают нас во всех сословиях как нельзя лучше, и простой народ приветлив до крайности.

LXI.

С.-Петербург, 7 (19) февраля 1846 г.

Искренно благодарю тебя, мой любезный отец-командир, за поздравление с помолвкой нашей Оли. Слава Богу, что она нашла тоже себе по сердцу, достойного себя. Вовсе неожиданно нам было подобное, и мы в том видеть хотим Божие благословение. Будем надеяться на милость Его и впредь. Кажется, эта свадьба, как ни говорят, не нравится ни в Берлине, ни в Вене; но Бог с ними, не мешайся они только в наши дела. Покуда Пруссаки, кажется, поиспугались тому, что у них открылось: очень им здорово. Хотя не верю истинно, а еще менее возможности исполнить замыслы у нас, но не мешает и нам держать ухо востро, что, я думаю, и делается.

LXII.

С.-Петербург, 16 (28) февраля 1846 г.

Признаюсь тебе, хотя может быть это и грешно, но я с особенною радостию узнал про новые безумства Поляков; ибо они так кстати проявились, что, кажется, всем откроют глаза и докажут, наконец, какими единственными мерами можно с ними управляться. Но что еще более меня порадовало, это то, что мужики их ловят и выдают: вот нам разительное доказательство, что народ добр, так и привык, ежели не привязался, к нашему порядку. Это лучшая для нас гарантия. Хотя ты всегда был разрешен поступать с подобными злодеями по полевому уложению, но для вящшаго сему еще подтверждения посылаю тебе новый о сем указ, я его сообщаю и Австрийцам и Пруссакам не за тем, чтобы надеялся нашим примером заставить их столь же строго наказывать, ибо филантропическая трусость или трусливая филантропия (как это тебе угодно будет назвать) верно им помешает, но чтобы доказать им, что я не переменяю своего образа действия, глядя на них. Затем пусть делают, что они хотят, над ними и трость [В подлиннике подчеркнуто; а что это значит, недоумеваем. П. Б.]. Воротился Состынский из Берлина, и он говорит, что короля все не терпят.

LXIII.

С.-Петербург, 28 февраля (12 марта) 1846 г.

Новая попытка Дзялинского на Позен мне служит только новым доказательством дерзости и самонадеянности каналий Поляков, а с другой - беспечности и глупости Прусской полиции, незнавшей, или не умевшей узнать, что под носом готовилось с толикой дерзостью! Как после того надеяться на их деятельное содействие к разбору этого сложного дела и на усердие преследовать все эти пагубные замыслы? Не знаю даже, будут ли своих каналий судить военным судом.

Ежели Австрийцы глупо дали созреть всему заговору, ничего не хотя ни знать, ни видеть, ежели с обыкновенной своей мешкотой и формами сбирали войска воевать на Краков, когда мы все кончили двумя батальонами; за то, при всем их глупом важничании, объявили они штанд-рехт, т. е. la loi martiale [военный закон (фр.)], и я уверен, что за Меттернихом дело не станет, и с канальями поступят они на чисто. Но повторяю, на Пруссаков ничуть не полагаюсь. Жаль, что не удалось Краковских шельм переловить нам; у них половина уйдет или отпустят, и опять шельмы варить кашу будут по своему; вряд ли не так будет. Из Вены мне пишут, что мужики в Галиции душат не только помещиков, но и попов, а других вяжут и представляют к начальству. Как это им здорово, да и императрицам и фанатической партии, дабы убедились, наконец, что за народ эти попы, и прав ли был я, что их привожу к порядку. Слава Богу, что у нас все тихо; но будь осторожен, чуть подозрительных бери к ответу, и воспользуемся сим случаем, чтобы вновь очистить или дочистить край от столько сору, сколько можно; пора с ними надолго кончить. Войскам дай возможный покой.

LXIV.

С.-Петербург, 3 (15) марта 1846 г.

Верю очень, что теперь Австрийцам не легко будет приводить народ к порядку, ибо сколько народное орудие в том случае им ни было полезно, оно самое опасное, ибо выводит из порядка и послушания, а тут и коммунизм готов.

Этого-то примера я боялся для наших на Волыни и Подоле и сейчас послал Бибикова с строгим приказом отнюдь не дозволять никакой подобной попытки, ибо никогда не дозволю распорядков снизу, а хочу, чтобы ждали сверху. Мои правила тебе известны давно. Ты и в Польше проучи мужиков, которые бы хотели предлогом воспользоваться чтоб подобное затевать; они доноси, ежели подозревают, но не распоряжайся сами. Согласно твоему желанию, отменяю сбор отпускных; хорошо, что не надо. Наконец, и Пруссаки штанд-рехт объявили; пора было! Но прочти Берлинскую газету, в которой сказано, что Поляки имели несчастие быть атакованы нашей кавалерией, прежде чем достигли границы Прусской: везде явная злоба. Куда все это поведет, страшно подумать. С удовольствием читал я записку об совершенных войсками переходах. Молодцы. Теперь, как все успокоилось, кажется не надо Полякам показывать, что их боимся; они обезоружены. Что они большое предпринять могут? Потому и побереги войска и мало-по-малу вводи опять прежний обычный порядок в службе гарнизонной. Все это не исключает обыкновенной должной осторожности. Сам для себя будь осторожен.

LXV.

Москва, 14 (26) марта 1846 г.

Радуюсь очень, что наконец Австрийцы совершили над Черторижским меру, которую по справедливости им следовало исполнить тогда, когда уже у нас он политически предан смерти, как государственный изменник; тогда бы, смело сказать можно, ничего бы теперешнего у них не произошло. Нет сомнения, что теперь конечный ему и всей эмиграции удар; не полагаю, чтоб могли оправиться, хотя у Пруссаков найдут еще долго опору. Все, что Фонтон по сему пишет, очень любопытно; их стыд, что опоздали и удивление нашей быстроте - прекрасно. По Краковскому делу я с тобой не согласен. Брать себе ничего не хочу. Дело решено еще в Теплице, Краков должен быть Австрийским, а не Прусским; так этому и быть. Но ежели хотят австрийцы променятся и отдать мне Галицию, взамен всей Польши по Бзуру и Вислу, отдам и возьму Галицию сейчас;: ибо наш старый край. Ты очень хорошо сделал, что воли мужикам не даешь - их дело слушаться и, под предлогом усердия, не нарушать порядка и повиновения. Накормить и помогать должно, сколько можно.

LXVI.

С.-Петербург, 9 (21) августа 1846 г.

Вчера получил я письмо короля очень дружеское, в котором однако он просит меня, чтоб переданных нам из Пруссии подданных наших не казнить смертию и не ссылать в Сибирь. На первое могу согласится, на второе же нет. Сам Иисус Христос изгнал плетью из храма воров; не в долге ли мы очистить край наш от разбойников? Далее хочет он предложить, чтоб все мы сложились, чтоб отослать в Америку всех бунтовщиков, т. е. дать им возможность или дорогой бунтовать, или из Америки воротиться когда захотят! Непонятно. Полагаю, что в Галиции еще долго не приведут в порядок; ибо Метерниха не во всем слушает; эрц-герцог так слеп на Поляков, что явно их защищает, и его хотят сменить, на что фанатическая партия сердится, ибо она в руках Поляков. Словом, при этом порядке вещей нельзя, чтоб дело ведено было стройно к концу.

LXVII.

С.-Петербург, 22 апреля (4 мая) 1846 г.

Конец делу Красковскому в Берлине столь удачен, что не могу ему нарадоваться и надивиться. Кажется, король, по словам его ко мне, убедился и в пользе и в необходимости, и в праве нашем в сем приговоре; но он опасается, что известие о сем сломит шею Гизо и даст охоту другим, под этим предлогом, стараться нарушить всякий трактат; но, не опровергая возможности подобного, я замечаю, что Венский трактат противниками нашими уже нарушен был в их пользу отторжением Бельгии, здесь же мы не выходим из прав наших. Происходящее в Галиции урок добрый и доказывает еще разом более, что никогда черни воли давать не должно, что у нас отнюдь не попущу. Чернь должна слушаться, а не действовать по себе. Затем я и отправил сейчас Бабикова восвояси, дабы у нас не переняли, на что бы охотников много было; но я-то не охотник до подобных орудий. Оно, может быть, отохотит Австрию от Галиции и расположит к обману, когда время придет об этом замолвить.

LXVIII.

Миноловицы, 18 (30) мая 1846 г.

Спешу тебя уведомить, любезный отец-командир, что я прибыл сюда утром в 8-ом часу, благодаря твоему Аниськову, нашел очень хорошо приготовленные квартиры всем. Час спустя получил эстафету из Праги от эрцгерцога Стефана с извещением о благополучном прибытии моих в Прагу; от жены же получил вечером вчера письмо из Табора. П. Вильгельм Прусский ездит с нею. Про Нидерландских положительного еще нет. Жена желает, чтоб принц Прусский поместился в павильоне, что ты занимал, стало так этому и быть. Меня возили славно, в особенности из Варшавы в Радом прибыл не с большим в 4 часа! 1-ю Карабинерную роту Кременчугского полка нашел здесь в почетном карауле, в должном порядке; желательно бы было только большего щегольства в правильности пригонки мундиров, которые сшиты довольно грубовато. Погода ветреная, ночью было холодно; я велел покуда надеть зимние панталоны. Унгерн-Штернберг говорит, что Австрийцев просто ненавидят; и все видит в черне,- уверяет, что все готовится к новой вспышке: со стороны революционной пропагандовольно грубовато. Погода ветреная, ночью было холодно; я велел покуда надеть зимние панталоны. Унгерн-Штернберг говорит, что Австрийцев просто ненавидят; и все видит в черне,- уверяет, что все готовится к новой вспышке: со стороны революционной пропагандпытный разговор и велел ему, чтоб тебе подробно донес о своих замечаниях. Он мне очень понравился; взгляд его на дела самый правильный, и он настаивает на необходимости вступиться за мужиков, которых многие помещики немилосердно притесняют по каким-то старым обычаям. Выслушай его. Стоит того за это приняться самодержавной властию, когда здравого рассудка, ни чести нет в помещиках.

LXVIX.

Царское Село, 8 (20) ноября 1846 г.

Любезный мой отец-командир. Саша тебе вручит это письмо. Может быть, когда его получишь, уже тебе будет известна роковая весть из Вены! [Кончина великой княжны Марии Михайловны. П.Б.] В таком случае прошу тебя сейчас велеть выбрать 1 офицера, 2 урядника и 8 казаков линейных, самых видных и надежных, и с одним из твоих адъютантов пошли сейчас же в Вену, для принятия тела и сопровождения и караула при нем, до Петербурга. Перевоз Михайло Павлович поручает г.-л. Бибикову, который сегодня же едет в Вену; вели команде быть в его распоряжении. Полагаю, что брат согласится перевозку учинить без церемонии, просто в закрытой карете; в таком случае ни встреч, ни церемоний нигде быть не должно, и тело повезено будет по почте. Но ежели брат пожелает, чтоб перевозка делалась церемониально, то надо будет нарядить сотню казаков на границу и провожать таким же образом. На ночлег ставить роту в караул, а в Варшаве тело поставить в соборе и принять архиерею; далее же вести тоже под конвоем казачьей сотни до того места, где отсюда вышлю принять другим конвоем, что определится в свое время. Но, повторяю, надеюсь, что брат согласится перевозку делать просто, келейно и по почте. Так как на днях должно было быть объявлено в Кракове присоединение к Австрии, то легко быть может, что будут беспорядки, и дорога будет не безопасна; в таком случае я прошу сыну не дозволять ехать тем путем, а обрати его на Шлезию; даже и в таком случае, полагать будешь, что проезд его через Краков может подать повод к неприличным изъявлениям. Горе наше велико и отразилось опять на здоровье жены. Молю Бога, чтоб ожидающие нас тяжелые сцены вновь не испортили пользу лечения в Италии, и боюсь этого. Нового ничего; Франция и Англия ныне в нас ищут, ибо обоим мы нужны, но я неподвижен и смотрю на них с презрением. На Кавказе у Бебутова было славное дело, какого давно не было, и теперь все тихо.

LXX.

Царское Село, 14 (26) ноября 1846 г.

Письмо твое от 10 (22) получил сегодня утром, любезный отец-командир. Новое несчастие, постигшее наше семейство, узнали мы третьего дня вечером, и то неполно, по телеграфу; а через четыре часа позже прибыл Иванов с письмом брата. Несчастие его точно душу раздирает. При тебе он несколько отведет душу, ибо будет с тем, кого так душевно любит и который испытал подобное нам!

Слава Богу, что с Краковым конец. Шуму и крику будет много; не полагаю, чтоб было другое; впрочем, пусть суетятся, принять будем мы готовы. Ренневаль здесь очень испуган и говорит, что опасается, что Гизо не устоит. Я так не полагаю этого; но ежели б и было так, что нам за дело, хоть бы и Тиер его заманил, не боюсь ни чуть. Пальмерстон тоже будет шуметь и грозить: но почти уверен, что сим и кончится. Положение Галиции весьма ненадежно, в том нет сомнения, и будет им худо, ежели не будут строже поступать и не облекут, кого послать хотят, полною властию. Уверен, что пропаганда и эмиграция будут беситься и всячески искать будут новых способов нам вредить; надо быть осторожными. В Вильне, с присылки Иолшина, дело пошло гораздо лучше и, полагаю, будут еще важные открытия; надо идти до корня. Бунтующих мужиков в Белостоке надо примерно наказать как и везде, где затеют выходить из повиновения. Сокрушает меня состояние Радомской губернии; нельзя ли бы было придумать новой шоссейной работы или нанять их для Брестско-Киевской. Боюсь, чтобы положение края вновь не отдалось на войско и прошу тебя всячески стараться обеспечить их от нужды.

LXXI.

С.-Петербург, 9 (21) Декабря 1846 г.

Сын вручил мне письмо твое, мой любезный отец-командир, за которое душевно благодарю. Свидание с М.П. было самое тягостное, и без жалости ни видеть, ни слышать его нельзя; после долгих колебаний он однако решился выехать в Новгородский кадетский корпус, дабы прождать там, покуда все ужасные церемонии не будут кончены; все это ляжет на нас и не облегчит наше горе ужасными воспоминаниями. Жене уже это отдалось, и молю Бога, чтобы хуже не было. К делу. Все твои записки читал с удовольствием; остается желать только, чтобы все было успешно довершено. Сокращение издержек по администрации, и в особенности уменьшение числа чиновников, считаю мерою полезною и даже необходимою. Предупредить беспорядки, от уменьшения повинностей ожидаемые, очень желательно; но ежели и будут, несколько примеров строгости все укротит. Главное забрать должно зачинщиков зла и подстрекателей. По Краковскому делу шуму и вранья много, но, кажется, тем и кончится, а что хорошо, то явная вражда между Англией и Франциею, которая и при сем обстоятельстве не могла быть предлогом для сближения и взаимного против нас действия.

LXXII.

С.-Петербург, 28 декабря (9 января) 1846 г.

Сведения, которые ты сообщаешь про готовящееся в Пруссии, совершенно подтверждаются со всех сторон; но, что всего хуже, король в своем ослеплении начал теперь ссориться с Австрийцами за подчинение Кракова общему Австрийскому тарифу; и так как Австрия весьма справедливо не соглашается на бессмысленные требования короля, то он выходит из себя, ругается в пропалую, и право не знаю, до чего дойти может. Я ему решительно объявить должен был, что, находя его требования совершенно несправедливыми, объявляю ему, что не могу допустить его неправильных притязаний к Австрии и, в случае серьезной ссоры, присоединяюсь к Австрии, так как бы присоединился к Пруссии, ежели бы считал вину со стороны Австрии. Авось этим предупрежду крайности. Этот пример безрассудства короля не один; таких много и по всем делами, и легко вообразить, что из всего этого происходит просто срам и жалость. Здесь все тихо и хорошо. Брату лучше, и он теперь начинает быть спокойнее духом, хотя часто очень грустен.


LXXIII.

С.-Петербург, 5 (17) февраля 1847 г.

И так вот, чего мы опасались, сбылось. Пруссия из наших рядов выбыла и ежели еще не перешла в ряды врагов, то почти наверно полагать можно, что, чрез малое время и вопреки воле короля, станет явно против нас, т.е. против порядка и законов!

Нетерпение короля чванствовать перед своими камерами побудило его без всякой причины их теперь же созвать, как бы в доказательство, что смеется над нами и над теми, которые не переставали выставлять ему всю безрассудность его затей. Что из этого выйдет, один Бог знает. Но одно уже положительно: нас было трое, теперь мы много что двое; но за то отвечаю положительно, что я тверже и непоколебимее пребуду в правилах, которые наследовал от покойного Государя, которые себе усвоил и с которыми с помощию Божию надеюсь и умереть. В них одних вижу спасение. Ежели же обратиться к самому этому новому положению или конституции, то в ней столько странностей и даже противоречий, что мудрено и понять. Между тем Мейндорф уже пишет про неудовольствие дворянства за преимущество, дарованное одной части из их сословия без уважительной причины; стало, уже есть зародыш неудовольствия даже в высшем сословии. Добрые люди находят, что все это лишнее и не постигают пользы всему; а либералы смотрят на это как на первый будто шаг в их смысле, но отнюдь не как на конец того, что король даровать должен! Спрашиваю, кого же удовлетворил король? И сам себя назвал в подчиненные; стало, не он один уже правит, а зависит от 600 человек. Гадко и грустно.

LXXIV.

С.-Петербург, 17 (29) апреля 1847 г.

Известия из Пруссии все очень неопределительны; говорят, будто король хочет весьма решительно действовать; желал бы сего, но что-то плохо верю и понять не могу, зачем было ему соглашаться на ответный адрес, который, после слов его, был неуместен и только что дал случай высказать много вздору и выказал, до какой степени дух в остаток уже испорчен. Кажется, что беспорядки, бывшие в Берлине, точно не политического свойства и, действительно, произошли от дороговизны; но статься может, что это была только попытка, дабы удостовериться, как правительство примется; хорошо, что войско исполнило долг. Славянское общество, как кажется, мы успели захватить в самом начале и строго с ним покончим. Занимают меня много твои Гомельские соседи, раскольники, которые с той поры, что узнали, что появился в Австрии лже-митрополит, как с ума сошли, и дерзости их начинают выходить из меры; это преопасная струна и по развитию, и по богатству, которое имеют в руках. Будем действовать весьма осторожно, но положительно с дерзкими.

LXXV.

Петергоф, 10 (22) июля 1847 г.

Признаюсь тебе, что я не совсем разделяю мнение твое насчет исхода сейма в Берлине; мне кажется, что король, своими явными противоречиями между слов и дел, в конец себя уронил в мнении всех честных и благомыслящих людей, говоря одно, делая другое. Последний отказ его никого не успокоил, никого не удовлетворил и все оставил в таком тяжком недоумении будущего, что вряд ля что моежт быть хуже этого положения. Между тем, революционная партия узнала свои силы, показывала много умных говорунов и всю слабость так называемой правительственной стороны, и что всего хуже, она выставила всю неосновательность короля и прикрылась мнимой личиной привязанности к нему. И под это-то личиной готовится во всем крае грозная будущность порчею понятий, общего мнения массы народа, по сию пору чуждой еще подобных мыслей, но неминуемо должной испортиться от непрестанной адской работы революционистов. Старой Пруссии нет, она погибла невозвратно; нынешняя ни то ни се, что-то переходное, а будущее ужасно- вот мое убеждение, от которого желал бы, но не могу отойти.

LXXVI.

Александрия, 10 (22) августа 1847 г.

Про дела раскольничьи я серьезно говорю австрийцам и объявил сегодня Колоредо, что, буде не получу должного и немедленного удовлетворения, то велю Медему выехать из Вены. Надо их разбудить, а я шутить не люблю делами подобной важности.

LXXVII.

С.-Петербург, 27 ноября (9 декабря) 1847 г.

Вчера сын мой Константин присягал и поступил на действительную службу. Дай Боже, чтоб он пригодился государству; ума у него довольно. Здесь глупых толков много; покуда важного ничего, но мы остро следим и не зеваем. Холера держится в Москве по прежнему, но здесь ее нет, не по дороги. Зимы досель вовсе нет. Нева чиста, как среди лета, сырость непомерная, и свету нет.

LXXVIII.

С.-Петербург, 2 (14) января 1849 г.

Благодарю тебя, мой дорогой отец-Командир, за письмо и добрые желания на новый год; молю Бога, чтобы сохранил тебя для блага и славы России! И прошу продолжать мне 30-ти летнюю верную дружбу, которую ценю от глубины благодарного сердца. Мы более других обязаны Бога благодарить за то, что спас нас от гибели, постигшей других и помог стать стеной против. Ты зодчий сей стены, те ее блюститель. Как же мне после Бога, не благодарить тебя, что дал нам за твоей защитой прожить спокойно еще год. Что далее - в руках Божиих; будем смиренно ждать, что Он нам определит; не будем спать, ни ослабевать, ни предаваться гордости, кичливости, ни самонадеянию, ни гневу и будем молить, чтоб Бог избавил нас от ослепления. Дай Бог, чтоб дух в России, и в особенности в войсках, остался тот же, лучшего желать нельзя. Сегодня из газет узнали мы, что Пест занят без боя, и что все возмутители кинулись на юг. Вероятного будут искать пробраться в Турцию, и жаль, ежели уйдут от заслуженной казни. Будущность Пруссии для меня в тумане, но одно кажется уже ясно, не быть единству Германии, ни прочим бредням; но что выйдет - непонятно.

Бюджет кончил: наш крайне тяжел, твой утвердил я, как ты мне представил, но все это очень тяжко.

С холерой здесь все не сходим, казалось прошла, как вдруг до 30-ти в сутки заболевает. Холода доходили здесь до 28°, давно этого не было!

В Париже все еще далеко до порядка; и вряд ли будет; теперешний считаю временным и, вероятно, будет опять резня. В Италии все еще мутно. Словом, нет где спокойно отдохнуть глазу. Нам должно по-прежнему смотреть быть осторожным и ждать - сколь ни тяжело. Жена тебе кланяется, а я душевно обнимаю. Целую руку княгини. Твой на веки искренно доброжелательный.

Н.


Письмо Императора Николая I А.Х. Бенкердорфу.

Петергоф, 19 июня 1837 г.

Я должен благодарить вас, мой милый друг, за три ваших любезных письма, на которые не мог отвечать ранее среди окружающей меня суматохи. Прежде всего благодарю Бога за то, что ваше выздоровление успешно подвигается вперед, а затем благодарю вас самих за то, что вы были благоразумны и согласились докончить ваше лечение на месте. С тех пор, как я стал переписываться с вами, я исполнял свойственное этой части года perpetuo mobile. Я остался очень доволен войсками на маневрах, происходивших перед выступлением в лагерь, но был менее доволен поведением генералов. Однако я делаю исключение в пользу г. Ланского, который в первый раз командовал большим отрядом и очень хорошо сделал свое дело. Из него может выйти отличный и дельный начальник. Напротив того, ген. Б . испугался и умолял меня уволить его от командования, что очень неприятно. Погода, которая была до тех пор хороша, переменилась с первого дня, и холод был довольно силен. Сегодня вечером я еду в город для того, чтоб присутствовать при выпуске кадет, которые должны быть здесь завтра вечером. Кронштадские сооружения сильно подвигаются вперед и обещают быть великолепными. Вы будете удивлены всем, что выстроено заново и величественным видом сооружений. В особенности великолепное впечатление производят арсенал и находящаяся перед ним площадь. В этом году будут совершенно окончены укрепления, возводимые на твердой земле. Идут работы в форте Александр, который также будет великолепен через пять лет. Гранитная пристань также много подвигается вперед. Петергоф очень украсился; театр окончен и производит очень приятное впечатление. Английский-то король умер! Его заместила королева Виктория, а герцог Кумберландский сделался королем Гановерским. Посмотрим, что из этого выйдет. Орлов Уезжает 26-го в Лондон, чтоб приветствовать новую королеву; с чем-то он оттуда воротится! Донесение Вельяминова сообщает о новых низостях англичан. Борьба идет горячая, но мы подвигаемся вперед; он занял Пшад и работает над укреплением, который должен защищать эту важную позицию. Раевский также занял пост, называемый Адлером. Вот мои новости. Теперь прощайте, мой милый и добрый друг. Будьте здоровы и возвращайтесь сюда как старый молодец. На всегда преданный вам сердцем и душою, нежно любящий вас Н. Мое почтение графине и всем вашим дамам.

Император Николая - великому князю Михаилу Павловичу.

С.-Петербург, 3 (15) февраля 1837 г.

Отправляя к тебе Философова [Великий князь Михаил Павлович был в то время в Риме], по твоему желанию, любезный Михайло, начну с повторения моего поздравления с прошедшим днем твоего рождения; да благословит тебя во всем милосердый Бог, и да соединит нас всех с радостью видеть тебя совершенно излеченным. Досель известен я только о счастливом проезде твоем чрез Швейцарию и о въезде в Сардинскую границу, далее ничего не знаем. С последнего моего письма здесь ничего важного не произошло кроме смерти известного Пушкина от последствий раны на дуэли с Дантесом. Хотя давно ожидать было должно, что дуэлью кончится их неловкое положение; но с тех пор, как Дантес женился на сестре жены Пушкина, а сей последний тогда же письменно отрекся от требованной сатисфакции, надо было надеяться, что дело заглушено. Дотоль Пушкин себя вел, как каждый бы на его месте сделал; и хотя никто не мог обвинять жену Пушкина, столь же мало оправдывали поведение Дантеса, и в особенности гнусного его отца, Гекерна. Но последний повод к дуэли, которого никто не постигает и заключавшийся в самом дерзком письме Пушкина к Гекерну, сделал Дантеса правым в сем деле. C'est le cas de dire, chasser le naturel, il revient au galop [Вот когда по истине можно сказать: "гони природу в дверь она влетит в окно". (фр.)]. Пушкин погиб, и слава Богу умер христианином. Это происшествие возбудило тьму толков, наибольшею частию самых глупых, из коих одно порицание поведения Гекерна справедливо и заслуженно; он точно вел себя как гнусная каналья. Сам сводничал Дантесу в отсутствие Пушкина, уговаривая жену его отдаться Дантесу, который будто к ней умирал любовью, и все это тогда открылось, когда после первого вызова на дуэль Дантеса Пушкиным, Дантес вдруг посватался на сестре Пушкиной; тогда жена Пушкина открыла мужу всю гнусность поведения обоих, быв во всем совершенно невинна. Так как сестра ее точно любила Дантеса, то Пушкин тогда же и отказался от дуэли. Но должно ему было при том и оставаться - чего не вытерпел. Дантес под судом равно как Данзас, секундант Пушкина; и кончится по законам; и кажется, каналья Гекерн отсюда выбудет.

По корпусами все в порядке. - На днях был в Царском Селе и не был доволен видом детей в Александровском корпусе; они бледны и видно общее расположение к болезненности, против велел принять меры. Показывал принцу Карлу дивизион Образцового полка, которым был очень доволен, и лейб-эскадроны моего Гусарского полка, первым был очень доволен, но не гусарами, которых погонял.

Вчера сюрпризом вывел весь здешний гарнизон в полной походной форме и с обозами и был очень доволен; тем более, что никто и не подозревал сего смотра. Грипп у нас перебрал весь гарнизон и дурно действует на слабых грудью; по должном совещании признано весьма полезным вывести поочередно полки за город, для малого похода, вместо прогулки и освежения людей, и для очистки и проветривания в казармах. Так как Павловский полк, а за ним и Финляндский, более других болели, то с них и начнем.

По спискам рекруты нынешнего года будут весьма хороши, но иные поздно приходят; те, которых уже видел, отличны. Великая княгиня была все это время здорова; но вчера жаловалась ревматизмом в лице, и сегодня вырвали коренной зуб, после чего ей было легче. Лили я видел сегодня, ей также лучше, и она очень выросла. Жена моя, благодаря Мандту, начинает поправляться; за то сын Николай 10-й день в постели от лихорадки, и хотя уверяют, что это ничего, но все нас беспокоит. Впрочем все по-прежнему и по городу идет прежняя кутерьма. У нас для жены бывают комнатные спектакли в концертном зале, что очень приятно, и не утомляет. Карл Иванович [Бистром, генерал-адъютант, командовавший всею гвардейскою пехотой] здоров, и вчерашний весьма не продолжительный смотр выдержал верхом, как нельзя лучше. За сим прощай, любезный Михайло, не забывай меня и верь искренней неизменной дружбе старого верного друга и брата.


Письмо Императора Николая Павловича к сыну его великому князю Николаю Николаевичу
[С соизволения Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Николаевича-Младшего, печатается с своеручного подлинника. П.Б.].

Теплиц, 27 июля (9 августа) 1838 г.

Пишу тебе в первый еще раз, любезный Ники, с благодарным к Богу сердцем вспоминая, что тобою наградил нас Господь, в минуты самые тяжкие для нас, как утешение и как предвестник конца наших разнородных бедствий
[Война и мор
И бунт, и внешних бурь напор,
Пушкин так писал про 1831 год. П.Б.]
. Вот и семь лет тому протекло, и вместе с этим, по принятому у нас в семье обычаю, получил ты саблю!!! Великий для тебя и для нас день! Для нас, ибо сим знаком посвящаем третьего сына на службу будущую брату твоему и родине; для тебя же тем, что получаешь первый знак твоей будущей службы. В сабле и в мундире офицера ты должен чувствовать, что с сей минуты вся будущая твоя жизнь не твоя, а тому принадлежит, чьим именем получил ты сии знаки. С сей минуты ты постоянно должен не терять из мыслей, что ты беспрестанно стремиться должен постоянным послушанием и прилежанием быть достойным носить сии знаки, не по летам тебе данные, но в возбуждение в тебе благородных чувств, и с тем чтобы некогда достойным быть своего звания.

Молись усердно Богу и проси Его помощи. Люби и почитай своих наставников, чти твоих родителей и старшего брата и прибегай к их советам всегда и с полною доверенностью, и тогда наше благословение будет всегда над твоей дорогой головой. Обнимаю тебя от души, поручаю тебе поцеловать братцев и поклониться от меня искренно Алексею Илларионовичу [Бистром, генерал-адъютант, командовавший всею гвардейскою пехотой].

Н.

Письмо Императора Николая Павловича в Палермо к дочери его Великой Княжне Ольге Николаевне.

Варшава, 26 декабря 1845 г. (9 января 1846 г.)

Благодарю тебя, милая Олли, за доброе письмо твое от 10 (22) числа. Ты вообразить себе не можешь, с каким счастьем я читал уверение, что нашей доброй Маме точно лучше и что силы ее приметно поправляются. Это одно мое утешение в разлуке и вознаграждение за носимую жертву [Слабая здоровьем Императрица Александра Федоровна с Великим Князем Константином Николаевичем и с Великою Княжною Ольгою Николаевной находилась в это время в Палермо. П.Б.]. Слава Богу, и дай Боже, чтобы все ваше пребывание так же счастливо кончилось, как началось и чтобы через пять месяцев я мог прижать вас к сердцу дома.

Теперь ты отгадаешь, что меня более занимает!.. Как ты, по Божию наитию, решишь свою участь? С полной свободой, с спокойным испытанием твоего сердца, без предупреждений и без наущений, сама одна ты. Минута важная, решительная на всю жизнь.

Твое сердце, твой здравый ум, мне порукой, что то, что ты одна решишь, будет к лучшему, будет изречением Божией воли, ибо ты одному Богу предаешься; потому я и спокоен, и от того жду, чему быть. Никто не может тебе советовать: ты одна можешь и должна судить об этом деле; мы же можем только судить de la position sociale [О положении общественном. (фр.)], как уже тебе писал в пользу предлагаемого тебе. Если б прежнее и могло быть, то сравнения нет между двух предложений, в отношении условий твоего положения. Видев же ныне вблизи, в какую семью ты могла бы попасть, и до какой степени с одной стороны беспорядок, а с другой фанатизм у них сильны, я почти рад, что дело не состоялось [Было предположение о браке с одним из австрийских эрцгерцогов. См. Записки А.О. Смирновой, в "Русском Архиве" 1895 года. П.Б.]. Теперь выбирай только между предлагаемого или всегдашнего пребывания дома в девицах: ибо нет, вероятно, какого-либо предложения, достойного тебя, когда нет на то лица. Повторяю, что ты решишь, то будет, по моей вере, к лучшему: ибо по моему чувству к тебе я той веры, что в тебе будет в эту минуту глас Божий изрекаться. Аминь.

Надеюсь, что мои безделки на Рождество тебя позабавили; кажется, статуйка молящегося ребенка мила: это ангел, который за тебя молится, как за своего товарища. Бог с тобой, мой ангел! Люби Папу, как тебя любит. Обнимаю тебя от души.

Твой старый друг Папа Н.

В 3-й тетради "Русского Архива" помещено прекрасное письмо Николая Павловича к семилетнему его сыну Великому Князю Николаю Николаевичу. За сообщение настоящего письма, дающего возможность еще раз полюбоваться великим Государем в его семейной доблести, читатели наши обязаны Ольге Николаевне Шереметевой, получившей это письмо в списке от родной тетки своей Анну Алексеевны Окуловой, которой, как своей воспитательнице, сообщила его сама Ольга Николаевна. Письмо написано перед тем, как Великой Княжне предстояло выразить согласие на предложение наследного принца Виртембергского, в следующем 1846 году сделавшегося ее супругом. П.Б.


Депеши Императора Николая I императрице Александре Федоровне и наследнику цесаревичу в 1849 году

От государя императора государыне императрице.

1.

9 мая в 11 часов утра Варшава.

Получена 10 мая в 1 час 15 мин.

Пруссия отказывается от Франкфурта на Майне. Король саксонский отзывает свои войска из Голштинии.

2.

9 мая в 11 часов утра.

Получена 11 мая в 11 часов 15 мин. по полуночи

Все здесь благополучно; жду сюда императора австрийского 10-го мая нашего стиля.

Великий герцог баденский спасся с одним эскадроном из Карлсруэ, где республика под начальством Серуве.

3.

9 мая в 11 часов утра.

Получена 12 мая в 10 часов по полуночи.

Делал смотр гвардейской казачьей бригаде, чудо хороша.

Все в порядке, нового ничего.

4.

9 мая в 7 часов вечера.

Получена 12 мая в 12 час. 50 мин. по полудни.

Я здоров. Император австрийский прибыл в 2 часа по полудни. Нового ни откуда ничего. Все здесь благополучно.

5.

10 мая в 9 час. и 30 мин. утра.

Получена 14 мая в 6 час. 45 мин. пополудни.

Из Штутгарда мне доносят, что войско решилось единодушно защищаться. Король готов с войском уйти в Ульм, ежели будет нужно. Он снимает императорский титул, но с Берлином не сближается.

Мне пишут из Цюриха, что войска сбираются к Сересу. Короля и семейство ожидают в Испрук. Король будет, ежели нужно, отступать к Баварии. Сообщить великой княгине Елене Павловне, что принц Фридрих в полной надежде.

6.

11 мая в 7 часов вечера.

Получена 15 мая в 1 час 45 мин. по полудни

Император австрийский уехал в Цеплин. Король прусский не хочет, чтобы наследный принц теперь ехал.

Король хочет отступить к Морцгейму к баденской границе. Король уезжает в Киссинген.

7.

12 мая в 8 час. 10 мин. по полудни.

Получена 15 мая в 8 час. 10 мин. по полудни.

Я здоров, все благополучно, нового ничего.

Государю наследнику и великому князю Константину Николаевичу можно еще остаться в С.-Петербурге до уведомления.

8.

15 мая.

Получена 20 мая в 9 час 35 мин. по полуночи

Я здоров, все благополучно, подтверждается, что венгерцы гусары значительно переходят; нового ничего.

9.

16 мая в 3 часа вечера.

Получена 21 мая в 11 час. 10 мин. по полудни.

Разрешаю Максу поехать куда доктор решит. Князю Меншикову дать ему пароход "Камчатку" туда отвезти. Не унывать, а предаться воле Божией.

10.

17 мая в 8 часов вечера.

Получена 22 мая в 2 часа 35 мин. по полудни.

Я здоров. Полагаю по уведомлению графа Бранденбурга, что принц прусский будет завтра сюда.


11.

18 мая в 11 часов утра.

Получена 22 мая в 2 часа 35 мин. по полудни.

Я слава Богу здоров и благодарю Бога, что Лине лучше.

Нового покуда ничего.

12.

18 мая в 11 часов вечера.

Получена 23 мая в 4 часа 35 мин. по полудни.

Венгерцы взяли изменою итальянского батальона замок Офен. - Форт Мереко в Венеции взят австрийцами. Других новостей нет.

13.

19 мая в 6 часов вечера.

Я здоров. Нового ничего. Все благополучно. Принц прусский еще не приезжал.

14.

20 мая в 3 часа вечера.

Получена 26 мая в 6 часов 50 мин. по полудни.

Принц прусский после будет. Король прусский принуждает короля ганноверского и короля саксонского принять конституцию вновь сделанную. Король баварский отказывается в том. Переговоры с Данией начаты и, кажется, есть надежда кончать.

Я здоров. Из Вены ничего.

15.

21 мая в 3 часа вечера.

Получена 21 мая в 5 час. 45 мин. по полудни.

Раух предупреждает, что король струсил и сейчас велел войску прусскому отнюдь далее не подвигаться и к флоту нашему не сметь строиться.

Я здоров. Нового из Вены ничего.

16.

22 мая в 2 часа вечера.

Получена 28 мая в 7 часов 30 мин. по полудни.

Я здоров. Из Штутгарда доносят, что ежедневно ожидают нападения республиканцев. Жители решились защищаться против них, и министерство вызывает всех к собственной обороне. Войско, кажется, готово идти за королем.

Из Вены ничего кроме, что Вельден сменен Гайнау.

17.

24 мая в 6 часов вечера.

Получена 29 мая в 5 часов 30 мин. по полудни.

Крайне огорчен начальною слабостию, буди воля Божия, цесаревича и цесаревну, прошу всех беречься и предаться воле Божией.

18.

25 мая в 1час 30 мин. вечера.

Получена 30 мая в 6 часов по полуночи.

С нетерпением жду известия об Лине. Я здоров, нового ничего.

19.

29 мая в 1 час вечера.

Получена 1 июня в 10 час. 30 мин. по полуночи.

Радуюсь лучшему. Все благополучно. Из Штутгарда доносят, что пехота не верна, одна кавалерия и артиллерия за короля.

20.

28 мая в 4 часа 30 мин. утра.

Получена 31 мая в 9 час. 40 мин. по полуночи.

Сейчас прибыл Костя. Он здоров и все благополучно. Я обнимаю.

21.

1 июня в 6 часов вечера.

Получена 2 июня в 8 час. 15 мин. по полудни.

Костя и я здоровы. Едем в 8 часов вечера в Дуклу к армии. Нового ничего.

22.

1 июня в 12 час. 30 мин. утра.

Получена 1 июня в 10 час. 5 мин. по полудни.

Наследный принц прусский короле послан в Рейн командовать всем войском, идущим в Баден, а эрцгерцог Иоанн в эту же должность назначил принца Эмиля Рейнского.

За которым осталось - неизвестно.

23.

8 июня в 1 час 30 мин. утра.

Получена 8 июня в 12 час. 45 мин. по полудни.

Государь император изволил возвратиться благополучно в Лович и отправиться в Килиш. Фельдмаршал и великий князь Константин Николаевич с главными силами благополучно вступили в Венгрию 6-го июня нашего стиля [Депеша без подписи].

24.

9 июня в 1 час по полудни.

Получена 10 июня в 7 час. 45 мин. по полуночи.

Я прибыл сюда [Откуда отправлена депеша - не указано] утром в 2 часа и здоров, но крайне огорчен дурными известиями о Лине. Из армии ничего нового.

25.

10 июня в 12 час. 30 мин. утра.

Получена 12 июня в 2 час. 35 мин. по полудни.

Армия благополучно заняла Бартфельд без боя; неприятель отступил к Эпериесу. Костя здоров и я тоже.

26.

12 июня в 6 час. 30 мин. вечера.

Получена 13 июня в 11 час. 45 мин. по полудни.

Я здоров. Армия 10-го июня заняла без боя Демете. Венгерцы отступают и, говорят, бросили Эпиерс. Костя здоров.

27.

12 июня в 10 час. 30 мин. вечера.

Получена 14 июня в 8 час. 15 мин. по полуночи.

Из Вены доносят, что венгерцы атаковали австрийцев на левом берегу Дуная на Вааге, но были отражены. Наша дивизия особенно отличилась. Подробностей еще нет.

28.

13 июня в 7 час. 30 мин. вечера.

Получена 14 июня в 10 час. 50 мин. по полуночи.

Я здоров. Из армии, Вены и Берлина нового ничего. В Штутгарде войском разогнан мнимый народный сейм фухтелями, и все спокойно.

29.

14 июня в 2 часа вечера.

Получена 15 июня в 9 час. 55 мин. по полуночи.

Из армии ничего нет. Я здоров.


30.

15 июня в 5 час по полудни.

Получена 16 июня в 6 час. 45 мин. по полудни.

Эпериес взят без боя. На дороге к Кашау, было кавалерийское дело, где гусарский великой княгини Ольги Николаевны полк опрокинул три венгерские батальона.

(Депеша сия не окончена по причине дурной погоды).

31.

Продолжение депеши от 15 июня в 5 часов вечера.

Получена 16 июня в 10 час. 30 мин. по полудни.

На Ваге, Вольемут и Панютин разбили Гергея. Наша дивизия покрылась здесь славою. Потеря не велика.

Костя здоров.

32.

16 июня в 1 час по полудни.

Получена 17 июня в 7 час. 5 мин. по полудни.

Кашау занят без боя; венгерцы бегут; к нам перешло до 2,000 и есть - в числе их - и поляки.

Костя здоров.

33.

От государя императора государю наследнику цесаревичу.

17 июня в 1 час утра.

Получена 17 июня в 11 час. 5 мин. по полудни.

Буди воля Божия. Не роптать, не унывать, новый Ангел на небесах за вас молиться будет. Обнимаю вас всех и плачу с вами. Береги Марию, примеры твои утешат и укреплят.

34.

17 июня в 10 час. 30 мин. утра.

Получена 18 июня в 3 часа по полуночи.

Я - из церкви. Молился за Ангела, молился за вас. Каков ты и какова Мария - наследница.

35.

От государя императора государыне императрице.

17 июня в 12 часов утра.

Получена 18 июня в 51 час. 5 мин. по полуночи.

Лидерс разбил два раза Бема, и взял: Кронштадт, знамя и 9-ть орудий; неприятель рассеян и бежит.

Я здоров, но крайне грустно. Прошу беречься.

36.

18 июня в 3 часа по полудни.

Получена 18 июня в 9 час. 35 мин. по полудни.

Желаю знать нетерпеливо, здорова ли ты и каков Саша и Мария. Я здоров. Из армии ничего.

37.

От государя императора государю наследнику цесаревичу.

12 июня в 6 час. 30 мин. вечера.

Получена 19 июня в 3 часа утра.

Знавши вас обоих, того и ожидал; Бог вас подкрепит и утешит.

Обнимаю всех.


38.

От государя императора государыне императрице.

19 июня в 11 часов утра.

Получена 19 июня в 7 час. 45 мин. по полудни.

Письма получил. Иду в церковь, а мысленно с вами в крепости [В Петропавловской крепости, где проходили похороны]. Не унывать предаться воле Божией. Всех обнимаю.

39.

19 июня в 4 часа по полудни.

Получена 20 июня в 10 час. 50 мин. по полуночи.

Каковы ты и Мария после крепости, в то же время с вами и я молился за Ангела; крепитесь и надейтесь на милосердие Божие.

40.

19 июня в 6 час. 30 мин. вечера.

Получена 20 июня в 2 час. 50 мин. по полудни.

Армия наступает на Токай одним корпусом, другим на Миклош. Венгерцы нигде не держатся. Костя здоров. Я тоже.

Какова ты после города.

О цесаревиче и цесаревне здоровье желаю знать, как и о императрице.

41.

20 июня в 2 час. 30 мин. утра.

Получена 21 июня в 10 час. 15 мин. по полуночи.

Благодарю, что ты не была в крепости, удивляюсь силам Марии, дай Бог ей здоровья.

Австрийцы взяли Рааб, молодой император участвовал храбро в деле.

42.

От государя императора государю наследнику цесаревичу.

20 июня в 6 час. 30 мин. вечера.

Получена 21 июня в 1 час 5 мин. по полудни.

Как Мария после вчерашнего; удивляюсь ее духу и боюсь за нее; обнимаю вас.

43.

21 июня в 7 часов вечера.

Получена 22 июня в 1 час 10 мин. по полуночи.

Благословляю вас обоих на причастие, да хранит и подкрепит вас Господь Бог!

Обнимаю.

44.

От государя императора государыне императрице.

22 июня в 1 час по полудни.

Получена 23 июня в 2 час. 10 мин. по полудни.

Токай взят вплавь казаками, которые одни без лошадей и голые с одними шашками переплыли сто-саженную ширину и взяли мост. 4-й пехотный корпус пошл на Дебречин; а 2-й и 3-й - на Мишкльц; везде принимают на венгерцы радушно.

Дел других не было. Костя здоров и я тоже.

45.

24 июня в 4 час. 30 мин. утра.

Получена 24 июня в 6 час. 43 мин. по полудни.

Нетерпеливо ожидаю твоего известия,- здорова ли ты.

46.

От государя императора государю наследнику цесаревичу.

24 июня в 6 часов утра.

Получена 24 июня в 7 час. 30 мин. по полудни.

Поздравляю вас с причастием. Господь Бог подкрепит и утешит вас.

47.

От государя императора государыне императрице.

24 июня в 1 час 30 мин. по полудни.

Получена 25 июня в 8 час. 11 мин. по полуночи.

Другой день, что от тебя ничего не получаю. Здорова ли ты? Я крайне беспокоюсь.

48.

24 июня в 6 час. 30 мин. вечера.

Получена 25 июня в 11 час. 40 мин. по полудни.

Я мысленно с вами был за семейным столом и всех обнимал.

49.

25 июня в 11 час. 30 мин. вечера.

Получена 26 июня в 3 час. 45 мин. по полудни.

Сейчас возвратился из Новогеоргиевской крепости, душевно тебя обнимаю, а равно детей. Я здоров.

50.

26 июня в 1 часа вечера.

Получена 26 июня в 8 часов по полудни.

Душевно благодарю и обнимаю тебя и всех. Из армии ничего.

51.

27 июня в 12 часов утра.

Получена 27 июня в 7 час. 45 мин. по полудни.

Дебречин занят без боя. Венгерцы бегут. Армия идет на Пест, не встречая атакования; кажется, они все у Коморна. Костя здоров. Холерою в армии уже умерло до 1,500 человек. Я здоров.

52.

26 июня в 9 час. 30 мин. вечера.

Получена 27 июня в 9 часов по полуночи.

Я счастлив, что знаю, что ты и все здоровы.

Поздравляю и обнимаю Саню. Нового ничего.

53.

26 июня в 3 час. 30 мин. вечера.

Получена 26 июня в 11 час. 25 мин. по полудни.

Под Коморном чуть не разбили Шлика, наша артиллерия все спасла.


Четыре письма императора Николая Павловича к графу П.А. Клейнмихелю.
(Извлечены из печатного формулярного о службе его списка 1866 года).

1.

Сегодня узнал я, что ты вновь заболел тяжело прежним недугом, любезный Петр Андреевич. Крайне об этом жалея, прошу тебя настоятельно быть терпеливее и послушнее к советам твоего доктора и дать себе срок, нужный на восстановления здоровья и сил. ты обязан этим жене, детям и, прибавлю, и мне; ты не должен пренебрегать своею жизнью.

Никто не торопит тебя; ты все так устроил, что работы идут везде исправно, и нет тебе причин к опасениям; дай же срок укрепиться и излечиться.

Прошу тебя об этом именем дружбы, в которой ты, надеюсь, уже давно уверен; не греши перед Богом и будь покорен: тем скорее будешь здоров и тогда с новым усердием примешься за полезные труды, без опасения быть снова не в силах продолжать. Зная твою дружбу ко мне, не сомневаюсь, чтоб ты не исполнил моего желания, в утешение твоего семейства и мне в душевную радость.

Целую руку Клеопатре Петровне [Графиня Клеопатра Павловна Клейнмихель, супруга графа Петра Андреевича, урожденная Ильинская, в первом браке Хорват. Скончалась 17 января 1865 года, в По, в Пиренеях, где воздвигнута ныне православная церковь. П.Б.] и обнимаю тебя от всего сердца. Н.

1850 Августа 7-го.

2.

Граф Петр Андреевич! Настоящее путешествие мое я начал с С.-Петербурго-Московской железной дороги, проехав по Северной дирекции оной от С.-Петербурга до с. Чудова, а по Южной от Вышнего-Волочка до д. Кольцова, за Тверь. К искреннему моему удовольствию дороги эти найдены мною, в отношении превосходного устройства, изящности отделки, исправности содержания и примерного порядка в управлении, в виде и состоянии, превосходящем мои ожидания.

Столь блистательный успех сего полезного, многосложного и трудного предприятия, совершающегося под непосредственным руководством и неусыпным наблюдением вашим, налагает на меня обязанность изъявить вам ныне вновь мою живейшую и душевную признательность за все труды, вами подъемлемые.

Ревность и усердие, с коими вы всегда приводите в исполнение все мои предначертания по важной отрасли государственного благоустройства, вам вверенной, служат мне залогом осуществления живейшего моего желания видеть соединение столиц моих железною дорогою вполне оконченным и приведенным в действие к 1-му Ноября 1851 года. Пребываю к вам навсегда благосклонным. Николай.

1850. Ноября 1-го.

3.

Граф Петр Андреевич! С самого существования С.-Петербурга оказывалось важное неудобство разъединения заречных частей с городом в известные времена года, и вопрос о возможности постоянного сообщения чрез Неву оставался долгое время неразрешенным. Между тем необходимость в таком сообщении сделалась ощутительною с увеличением народонаселения и побудила меня в отношении стеснения торговли и промышленности повелеть, в 1842 г., устроить постоянный чрез р. Неву мост. Ныне, под главным начальством и руководством вашим, цель сия достигнута с полным успехом. В 21-й день сего ноября открыт, в присутствии моем, постоянный чрез р. Неву мост, наименованный Благовещенским, и я, найдя сооружение его во всех частях отличным , прочным и изящным, вменяю себе в особое удовольствие изъявить вам мою совершенную благодарность и благоволение за неусыпную вашу заботливость к приведению в исполнение одного из общеполезных памятников, в точную согласность с моими предначертаниями. Пребываю вам навсегда благосклонным. Николай.

1850. Ноября 23-го.

4.

Граф Петр Андреевич! Приступая восемь лет тому назад к сооружению С.-Петербурго-Московской железной дороги, поручил я вам наблюдение за исполнением моего намерения, в уверенности, что ваше столь многократно доказанное усердие послужит мне ручательством в успехе предпринятого дела.

С душевным удовольствием вижу осуществление моих желаний, и если это предприятие еще не совсем окончено, то работы уже доведены до такой степени, что для первого опыта мог быть перевезен значительный отряд гвардейских войск, и я, со всем своим семейством, совершил по железной дороге переезд из С.-Петербурга в Москву. При этом случае я с восхищением видел огромные и истинно-изумительные сооружения, соединяющие в себе все условия изящного вкуса с самою превосходною отделкой. Я не могу не признать, что единственно примерным рачением вашим совершается столь успешно это важное государственное предприятие, которое должно принести существенные и самые полезные последствия для народного благосостояния.

Отдавая всегда справедливость деятельным и неутомимым трудам вашим, мне приятно возобновить вам мою искреннюю и душевную признательность за ваше достохвальное служение. Испытанное усердие ваше служит мне уверением, что, согласно моему прежнему указанию, С.-Петербурго-Московская дорога будет окончена к 1-му ноября сего года, и тем самым будет открыт для общего пользования способ быстрого и удобного сообщения в Империи. Пребываю к вам навсегда благосклонный. Николай.

1851. Августа 22-го, (Москва).

Выписка из того же формулярного списка.

12-го марта (1814) Государь Император Александр Павлович, получа донесение, что Наполеон устремился с войсками на пути сообщения наши, изволил лично приказать лейб-гвардии Преображенского полка капитану Клейнмихелю, взяв несколько казаков, отправиться по пути на Шомон, Бар-сюр-Обь и Лангр, на встречу Их Императорских Высочеств Великих Князей Николая Павловича и Михаила Павловича, ехавших в армию из С.-Петербурга, и донести Их Высочествам, чтоб изволили возвратиться в Базель и ожидать там дальнейшего повеления Его Императорского Величества.

Капитан Клейнмихель встретил Их Высочества в Везуле переправившимися в Базель чрез Рейн и, передав своевременно данное Высочайшее повеление, возвратился к Его Императорскому Величеству в Париж из Нанси, так как путь на Лангр и Шомон был уже занят неприятелем.

Молодой Клейнмихель (отец которого Андрей Андреевич, швед родом, в отечественную и заграничную того времени войны неутомимо занимался набором и образованием запасных войск, пополнявших собою беспрестанную убыль военных сил наших), 16 марта 1814 года бы назначен флигель-адъютантом к Государю (милость тогда редкая). С 24 марта 1819 года Клейнмихель состоял начальником штаба по поселенным войскам, и тут Император Александр Павлович особенно близко мог оценить его распорядительность, точность и неутомимость. Известно, что устройство военных поселений было любимою мечтою Государя. В формуляре Клейнмихеля за 1822-й год сказано, что Государь, "осмотрев поселенные округа 1-й гренадерской дивизии, нашел их в отличном состоянии, которое тем более может быть им поставлено в достоинство, что превосходное состояние сие по фронту нисколько не останавливало сельские и прочие работы, в округах ими производимые". Состоя в течении многих лет в железной школе графа Аракчеева, Клейнмихель навык к беспрекословной исполнительности и был постоянно на виду у Государя, в самом средоточии военного и внутреннего управления.

Император Николай Павлович, в день своего коронования, 22 августа 1826 г., назначил Клейнмихеля своим генерал-адъютантом и затем, в течение почти 30 лет он был одним из самых близких лиц к Государю. С 1-го Мая 1832 года Клейнмихель дежурным генералом Главного Штаба, с 26 марта 1839 года графом Российской империи, в том же году заведует устройством лагеря под Бородиным (где некогда отличился в бою), а с 11 августа 1842 года главноуправляющим путями сообщения. Многотрудную и многополезную службу свою граф П.А. Клейнмихель оставил 15 октября 1855 года. П.Б.


Предсмертное письмо Императора Николая - князю М.Д. Горчакову.
С.-Петербург, 2 февраля 1855 г.

Сегодня в обед получил твое письмо, любезный Горчаков, от 27-го января. Отправив еще 12-ть батальонов к кн. Меншикову, ты вновь доказал, что ничего не щадишь для общей пользы. Это значительное усиление, весьма кстати, пополнит часть 6-го корпуса в самую решительную минуту, которой весьма скоро должно ожидать. Еще более кстати оно будет, ежели сбудется повещенный десант двух новых французских дивизий, под командою Пелисье у Евпатории, в соединении с турками и сардинцев с англичанами у Феодосии. Так у Меншикова ничего лишнего не будет. Как бы желательно было, чтоб нашлась возможность отбиться под Севастополем до прихода сих новых частей! Но не вижу к сему никакой вероятности. Думаю, с тобою, что прибытие кадров 10-й и 12-й дивизий в Николаев и Херсон, где они весьма скоро должны укомплектоваться, будет там с ними и с моряками довольно войск для местной защиты. Согласен с тобою, что в случае неудачи в Крыму, ближе всего будет поручить оборону Николаева кн. Меншикову с остатком его армии. Дай Бог чтоб до сего не дошло.

Изложенное в записке твоей общее предположение твоих действий совершенно правильно и теперь ты знаешь уже вероятно, что 3-й резервный корпус уже выступает 15-го февраля, и кроме малой задержки в Киеве, для приема людей на приведение батальонов в 800 человек, будет безостановочно следовать на назначенное ему место в Браилов. Сосредоточение остальной всей армии вокруг Кишинева, нахожу совершенно правильным, лишь бы потом переправы на Днестре нам не изменили. Казачий полк в Ровно считай своим, тот что в Луцке - у князя Варшавского. Сегодня вечером по телеграфу узнали, что Джон-Россель послан вторым полномочным в Вену и едет чрез Париж и Берлин и будто Решид-Паша тоже туда назначается. И так, кажется будут переговоры; но толку не ожидаю, разве турки со скуки от своих теперешних покровителей не обратятся к нам, убедясь, что их мнимые враги, им более добра хотят, чем друзья.

После многих споров, мы с кн. Варшавским покончили наконец; и вот копия с последней моей записки ему. Он хотел, чтоб я согласился: ему оставаться у Новогеоргиевска с двумя корпусами, гвардию хотел поставить в Вильне, а Ридигера с двумя дивизиями отослать в Бобруйск. Не мудрено было доказать ему всю несообразность подобного расположения войск. Теперь эта мысль миновалась. Ежели дела склонятся к разрыву, я намерен отправиться сам к армии, вероятно в Брест; думаю, что присутствие мое может там быть не бесполезно.

Новых начертаний тебе нечего давать. Главное условлено; ход дел укажет, что изменить нужно будет.

Надеюсь, что к маю у нас за Киевом будут готовы новые 24 батальона 4-го корпуса. Увидим позднее куда нужнее из придвинуть будет. Наконец подвижное ополчение к концу мая может получить уже свое первоначальное образование и придвинуться по прилагаемому расписанию. Вот все, чем мы располагать можем.

Прощай, душевно обнимаю. Навсегда твой искренно доброжелательный. Николай.

Приложение к письму от 2-го февраля 1855 г.

Собственноручная записка Императора Николая о предстоящих военных действиях от 1-го февраля 1855 г. для князя Варшавского.

Необходимость защитить, на огромных расстояниях, важные точки государства, принудила нас ограничиться не только выбором весьма немногих мест, но и уделить для сего ту только часть сил, которою располагать можем.

Нет сомнения, что центр сухопутной нашей границы, прикрывая путь в сердце России, требовал особенного внимания; по сей причине, в состав армии, в Царстве расположенной, назначены отборнейшие войска: гренадеры и за ними гвардия, дабы качеством войск возместить несколько недостаток числительности. Таким образом обязанность прикрывать центр государства лежит на 8-ми пехотных и 4-х кавалерийских дивизиях, кроме соответствующего числа казаков. Армия сия расположена на правом берегу Вислы, на которой мы имеем 3 крепости, на левом фланге находится еще одна, а в тылу другая Брест, чрез которую пролегает главный путь во внутрь северной части государства. Болота и дефиле Припети отделяют от южной части, совершенно открытой до Днестра, вторжению неприятеля, угрожающего нам из Галиции. Оборона южной части империи, ближе к Черному морю, возлежит на обязанности южной армии. Пространство между расположением ее по обеим берегам Днестра до мест занимаемых центральною армиею, весьма велико и, как выше сказано, ничем не прикрыто.

По всем вероятиям, в случае войны с Австриею, первым предметом неприятеля будет вторгнуться в сей промежуток, дабы пресечь всякое сообщение между нашими двумя армиями и воспользоваться огромными способами богатого края, который мы оставим ему без сопротивления.

Ожидая врага за Вепржем, мы полагать можем что неприятель принужден будет необходимо оставить против нас не менее 150,000. Можно предвидеть, что войдя в Польшу, часть его сил пойдет левым берегом Вислы, чтобы угрожать Варшаве и наблюдать за переправами там у Ивангорода и Новогеоргиевска; остальная же часть стараться будет обходить на левый фланг, чрез Волынь.

Сосредоточив главные наши силы за Вепржем мы вероятно можем дать сражение. В случае успеха с нашей стороны мы пойдем вперед. В случае неудачу нашей мы подойдем к Бресту-Литовскому.

Движением этим мы принудим неприятеля избрать одно из двух: 1) или следовать за нами туда же, чтоб нас вытеснить из Польши, или 2) он будет только за нами наблюдать, и обратит все свои усилия овладеть Варшавой, дабы утвердиться в Царстве и приступить к образованию восстания.

Придя в Брест, мы должны расположиться за оным на Бобруйском шоссе, и здесь оправиться и пополнить снаряды и пр.

Здесь можем мы выждать безопасно на что решится неприятель. Не могу думать, чтоб он отважился перейти Буг, чтоб нас атаковать под стенами крепости, ибо столь дерзкое предприятие могло бы дорого ему стоить, и неудача - повлечь изгнание его из царства, с опасностью иметь нас в своем фланге и быть прижату к Висле ранее, чем достигнет своей границы.

Но ежели неприятель, остановясь, обратится к Варшаве, мы можем быстро перейти в наступление прямо по шоссе, или опять угрожать флангу и тылу его, по направлению к Ивангороду.

Из сего, кажется мне, ясно вывесть можно, что во всяком случае Брест для нас единственный и важнейший пункт сбора. Отсюда мы можем со всем удобством действовать как укажут обстоятельства.

Прямой путь во внутрь России нам остается свободным, и потому все, что оттуда мы получать должны: продовольствие, снаряды и даже резервы, могут достигать до армии вполне свободно.

Полагать, что неприятель мог решиться, отбросив нас за Брест, обходить наш правый фланг, с целью прижать нас к болотам Припети и не допустить до Бобруйска - было бы возможно только тогда, ежели б Пруссия тоже обратилась против нас. Но доколь сего не будет, подобное предприятие австрийцев, было б для нас даже выгодно, ибо следовало бы только дать сему движению исполниться марша на два или три, и тогда вдруг выступит из под Бреста на Варшаву; чем бы вся часть австрийцев, обратившаяся в обход нашего правого фланга, и была отрезана от своих главных сил и вероятно приперта к Нареву, лишась возможности восстановить свое сообщение с своей армией, разве огромным кругом, и то сомнительно.

Все, что доселе я старался выразить, говорю я в предположении войны с одними австрийцами, при неучастии Пруссии.

Ежели б осуществилось, что кроме австрийцев явилась бы действительно на границах наших и французская армия, нет сомнения, что оборот дел был бы для нас тяжелее, ибо с этим появлением сопряжено было бы, полагать надо, восстание края, там везде, где не будет присутствия наших сил. Но столь же верно можно ожидать, что будут восстания в Галиции, а еще более в Познани. Ежели и предположить, что Австрия обещаниями иных возмездий приведена будет к согласию не препятствовать такому движению в своих владениях, то столь же утвердительно можно отвергнуть, чтоб Пруссия допустила сие в Познани. Потому, одно опасение подобного, заставит Пруссию, может быть и не хотя, всеми силами противиться появлению французов у границ ее владений; таким образом она будет действовать почти за одно с нами, хотя и не сознательно. Последствие же будет одинаково, т.е. тогда оборонительное положение Пруссии, для собственных выгод, должно удержать прибывшие французские силы, обратиться против одних нас. Этим опять несколько уравновешиваются условия, под которыми произойдут военные действия.

С этим однако свяжется другое соображение, т.е.: появление значительных французских сил в Германии, кроме находящихся уже и еще назначающихся на Восток - делает важное покушение в Балтике на наши берега, менее вероятным, или по крайней мере нельзя его ожидать в такой силе, как предполагалось. Тогда и мы будем в возможности обратить часть наших сил от прибрежья к центру нашего расположения, что до сего убеждения было бы крайне опасно разрешить.

И так остаюсь при мнении, что наш первоначальный план не требует изменения, ибо он согласен с теперешним положением дел, представляя наименее невыгод и обещая во многих случаях неоспоримые условия успеха.

Во главе их ставлю соединение сил, а не разъединение, тогда особенно, когда мы должны ограничиться крайне умеренною числительностью того, что покуда собрать можем.

Прочее Бог устроит.

Следующая глава  
К оглавлению  



 Б.Н.Тарасов    Николай I и его время


[Становление]   [Государствоустроение]   [Либеральная Смута]
[Правосознание]   [Возрождение]   [Армия]   [Лица]
[Новости]