No graphic -- scroll down
 Б.Н.Тарасов    Николай I и его время

Император Николай Павлович.
Рассказ из воспоминаний В. Т. Плаксина.

Известно, что Император Николай не получил почти никакого школьного или книжного образования, равно как и младший брат его - Михаил; но природа дала одному здоровый сильный ум, а другому доброе, благородное, преданное сердце. Потому в жизни Императора Николая Павловича встречаются моменты и даже довольно сложные действия, на которых лежит ясная печать здравого смысла, ознаменованного просветительною рассудительностью. Вот, например, случай, когда он обнаружил эту рассудительность, еще бывши великим князем, и когда имел надобность применяться к действиям и воле своего державного брата Александра I-го.

Великий князь, Николай Павлович, тотчас по исключении из университета молодого профессора Арсеньева, принял его к себе в главное инженерное училище и рекомендовал его и других гонимых своей матери, вдовствовавшей Императрице Марии Федоровне, которых она поместила у себя в заведениях. По этому случаю была у него довольно забавная встреча с Руничем, который сам рассказывал о ней в виде жалобы.

Когда Рунич получил Анненскую звезду, Император Александр был в каком-то путешествии(по его обыкновению); а получивши награду, по принятому при дворе обычаю, должен представиться и благодарить старшего из князей. Доложили Николаю Павловичу о Руниче,-он вышел и, не давши ему сказать ни слова, начал от себя, от матери и от брата Михаила Павловича благодарить Рунича за Арсеньева и других выгнанных из университета, которых они теперь с радостью приобрели в свои заведения.

- Сделайте одолжение, нам очень нужны такие люди, пожалуйста, выгоняйте их побольше из университета, у нас для всех найдутся места.

Месяцев через шесть после своего воцарение, он приказал министру представить ему полный список всех запрещенных книг на французском, немецком и английском языках, с показанием причин, выпиской зловредных мест и с отзывами вообще о достоинствах каждого сочинения запрещенного и сравнительно, чего более можно ожидать от них: вреда или пользы? - Цензоры набрали более 120 названий и до 300 томов; он разбирал этот список вместе с Шишковым и, - как некоторые говорят,-с Жуковским, и нашли возможным безусловно запретить только менее десяти книг и столько же, кажется, продавать только ученым, а остальные более ста книг - пустить в общую продажу; преимущественно же при запрещении обращал внимание на мистические книги.

Наконец, я вспомнил случай, в котором я был очевидцем и даже, некоторым образом, участником действия. Один раз, в 1829 году, я сидел в офицерском классе кадетского корпуса и, разбирая басни Крылова, сравнивал его басню "Воспитание Льва" с баснею того же названия и содержания Флориана. Да, я забыл сказать, что это было в морском корпусе; а там старший офицерский класс помещался рядом с залою, из которой вход был устроен так, что сидевшему на кафедре не видно того, кто входил. Так, занятый своим делом, слышу кто-то входит крупным и твердым шагом и не один. Не кончивши мысли, я не имею обыкновение обращаться к посетителю. Но вдруг слышу громкое приветствие и, взглянув, вижу пред собою величественную фигуру Николая Павловича. Я еще не успел опомниться и сообразить всех обстоятельств, прерванный в чтении внезапно, слышу вопрос: "Что вы делаете?"-Читаю исторФед русской литературы.-"Хорошо, но именно что?"-Но, обратившись к директору Крузенштерну:

- В наши времена, сколько я помню, об этом и слуху не было; ты, Иван Федорович, учился ли этому?

- "Нет, Ваше Величество; это новая наука". Это меленькое отступление дало мне возможность собраться с духом. Надо признаться, я таки порядочно струсил и от внезапности, и от этого не легкого Воспитания Льва. Но додать нечего, улика на лице и запираться поздно; надо идти прямым путем, следовательно кратчайшими "Да, так продолжайте". (Я сел в рассеянности). "Я разбирал, Ваше Величество, басню Крылова - "Воспитание Льва" и сравнивал ее с баснею Флориана того же содержания".

- "Хорошо, это интересно, послушаем".

Я начал читать. Государь, заметив, что офицеры, желая записывать, наклонялись к столам, тотчас велел им сесть, а сам все стоял. Думая, что он скоро уйдет, я старался выехать на сравнении фраз и оборотов речи; но все это стало истощаться, а он все стоял и слушал. Пришлось приниматься за мысли, за содержание и, главное, за это преимущество отрицательной формы в басне пред положительной. Я отдавал предпочтение отрицательной и на этом основал превосходство Крылова, как карателя порока и нравоучителя. Наконец, он вышел и, что удивило всех, вышел на цыпочках, а не с шумом, как обыкновенно он делывал. По замечанию офицеров слушателей, Государь пробыл в классе час и десять минут; (в те времена утренние лекции обыкновенно продолжались 2 часа) - я наверное не могу сказать: сначала казалось мне очень долго, а потом, когда уже увлекся, я не замечал времени. А все таки, когда он вышел, мне стало как будто легче. Но когда пробило два часа, я кончил лекцию и офицеры окружили меня, вдруг Государь возвратился назад и остановился против меня и притворно сердитым голосом сказал:

- "Как ты смеешь учить, когда тебе это запрещено! Ну, если узнает Рунич? а? Иван Федорович, как ты принял к себе в корпус такого вольнодумца? Вас обоих под суд к Магницкому".

И с этими словами ушел. Меня опять обступило множество народу; между прочим, протеснился инспектор классов М.Ф. Гарковенко и обратился ко мне с полуначальническим и с полудружеским упреком:

- "Ах, Василий Тимофеевич, как же батюшка, это возможно?"

- Что такое, М. Ф.?

- "Ведь Государь Император велел вам продолжать, не сказав: садитесь; а вы тотчас сели".

- Благодарю вас покорно, только жаль, что поздно. Вам бы тогда это сказать, когда я сел. Все засмеялись и он также.

- А знаете, сказал он с каким-то младенческим удовольствием, ведь Государь очень доволен остался, он даже три раза это сказал! ".Сначала, говорит, мне показалось, что он как будто сконфузился, но потом, говорит, с каким огнем читал", и так далее. Потом директор Крузенштерн объявил мне это же самое тихонько, как будто секрет какой.

Казалось бы, что это случилось и кончилось, и сдавай в архив, пусть грызут мыши. Нет, по нашему не так. Мы, как русские, как прямые потомки славян, беспечны, и не любим хлопотать о том, что уже прошло; но, как ученики немцев, мы ужасно хлопотливо и бестолково заботливы и любим себя спрашивать: что, если бы это не так счастливо прошло, если бы это приняло вот такой оборот? И это предполагаемое, возможное, а иногда даже и вовсе невозможное несчастие более тревожить нас, нежели действительное. Так и на этот раз произошла сильная тревога и для многих неприятная и печальная, которая точно было в чужом пиру тяжелое похмелье. Чрез два дня после этого происшествия я получаю приказание от главного директора сухопутных корпусов, генерала Демидова: "с получения сего немедленно явиться к главному директору" и пр. Так как я на службе состоял в Морском, то и не счел нужным спешить исполнением грозной воли его высокопревосходительства и отложил это до другого дня. Когда я явился к нему, то должен был выслушать шумную с неистовыми скачками, перевертываниями и кривляниями ругатню за поздний к нему приход. Все это кончилось словами:

- "Если бы вас начальник звал к себе в три часа ночи, когда вы спите еще, и тогда вы должны тотчас явиться".

- Я учу, в. в-о, в пяти учебных заведениях, [В морском, в артиллерийском, в академии художеств, в школе гвардейских подпрапорщиков и во втором кадетском корпусе. Ред.] так если будут требовать по ночам все пятеро, мне не только не придется никогда заснуть, даже не успею у всех перебывать. - "Как? в пяти заведениях! этому я положу конец, этого не должно быть".

- Слушаю, в. в-о; завтра же я останусь только в четырех.

- "Как? ах, да; что ты там наделал в морскому корпусе? Какие ты читал стихи Государю Императору?

- Я Государю Императору никаких стихов не читал.

- "Как, ты еще отказываешься, запираешься. Я заставлю тебя говорить".

- Я не понимаю, к чему этот допрос. Мне кажется, в. в-во, не за того меня принимаете, кто я действительно.

- "Как? ведь вы Плаксин?"

- Да, я Плаксин; но я не помню, чтоб я имел несчастье навлечь на себя гнев Государя Императора.

- "Как! ты и этого не помнишь, не знаешь, что Государь Император не любит сих гнусных ваших стихов; убирайся вон, несчастный нечестивец !"

Я ушел и тотчас написал генералу Марковичу, что больше не могу учить во 2-м кадетском корпусе. Добрый старик упросил меня, по крайней мере, сдать экзамены. Между прочим, Демидов отдал исступленный приказ, что б никаких стихов никто не смел не только читать, но даже иметь у себя во всех четырех корпусах и не только кадеты, но и офицеры, и учители, под страхом изгнания. Я сдержал свое слово, оставил 2-й кадетский корпус. Гонение на поэзию продолжалось, пока жил Демидов и драл бедных кадет любителей стихов. Но в 1832 году холера сжалилась над страждущими во имя поэзии. Демидов умер и поэзия вступила в свои права. Василий Плаксин.


Примечание. Василий Тимофеевич Плаксин родился в 1796 году в рязанской губернии. В 1817 году поступил в главный педагогический институт в Петербурге, предварительно окончив курс в Рязанской семинарии в том же году, или в 1816 году. В 1819 году Плаксин был уже в вновь учрежденном С.-Петербургском университете. В 1822 году, во время разгрома университета и изгнания профессоров: Галича, Германа, Payпаха, Куницына, Арсеньева и других, Плаксин был в числе многих исключен из него без прав по неблагонадежности. Но в 1823 году доследовало разъяснение, что "студент Василий Плаксин неблагонадежен только к учительскому делу, и может быть принят в государственную службу, почему он и определен в департамент народного просвещение канцеляристом". Странное дело: этот неблагонадежный человек, спустя три года, а именно с 1826 до 1866 год, т. е. в течении 40 лет пробыл учителем!

В 1826 году возвращены ему права кандидата с утверждением в 10 классе; с этого времени начинается его учительская деятельность. В 1827 году он перенес службу в морской кадетский корпус, где получил лекции русской словесности в офицерских и гардемаринских классах. Он первый ввел преподавание истории литературы. В это же время он получил лекции в артиллерийском училище, тоже в офицерских и верхних юнкерских классах. В 1828 году - во 2-м кадетском корпусе в верхних классах, в 1829 году-в технологическом институте, а в академии художеств и школе гвардейских подпрапорщиков - в 1830 году, но в тоже время оставил 2-й кадетский корпус после столкновения с директором корпуса Демидовым. В 1835 году, после преобразования учебной части военно-учебных заведений, он получил приглашение в 1-й кадетский корпус, где в 1836 году стал наставником-наблюдателем и перенес туда службу из морского корпуса.

В 1-м кадетском корпусе Василий Тимофеевич преподавал до 1866 года, то есть до реформы 1864 года-в корпусе, а после реформы- 2 года в 1-й военной гимназии, всего 31 год. Вообще Василий Тимофеевич Плаксин преподавал всегда в верхних классах следующих заведений:

1) В морском корпусе с 1826 до 1838 года, а потом вторично с 1849 до 1854 года. 2) В артиллерийском училище с 1827 до 1847 года. 3) Во 2-м кадетском корпусе с 1828 до 1830 года. 4) В 1-м кадетском корпусе с 1835 года до 1866 года. 5) В инженерном училище с 1839 до 1865 года. 6) В школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров (ныне Николаевское кавалерийское училище) с 1830 до 1839 года, и вторично с 1856 до 1860 года. 7) В технологическом институте с 1829 до 1832 года. 8) В академии художеств с 1830 до 1839 года. 9) В училище торгового мореплавание с 1846 до 1849 года. Кроме того, в разных частных пансионах с 1826 до 1861 года. Вообще же 40 лет был преподавателем человек, признанный некогда неблагонадежным для учительских обязанностей! Из этих 40 лет, 31 год падает на 1-й кадетский корпус - его любимое заведение; 26 лет на инженерное училище и 20 лет на артиллерийское училище, тоже весьма любимое им заведение.

В печати, кроме мелких статей, в некоторых журналах 1830-х, 1840-х и 1850-х годов, Василий Тимофеевич написал и издал в 1832 году курс словесности, в 1834 году 2-е издание и в 1835 году историю русской литературы. Затем в 1843 и 1844 году опять издал курс словесности, а в 1846 году историю литературы. В 1845 г. в журнале "Министерства Народного Просвещение" начата, но не окончена им истории или опыт истории изящных искусств в России. Много занятий по части преподавания в разных учебных заведениях мешали литературным его трудам.

В 1865 году, имея уже 69 лет от роду, Василий Тимофеевич Плаксин, освободившись от занятий преподавателя, начал писать свои записки. Они уже составили весьма обширную рукопись, состоявшую из многих десятков тетрадей. Все они лежали в кабинете, в особой корзине. Когда болезнь сразила старика смертным недугом и близкие к нему люди, как это часто бывает, растерялись от горя, лакей - служивши при больном - стал ежедневно растапливать печи - тою писанною бумагою, которую находил в корзине. Так погибли записки, которые, судя по приведенному выше отрывку, должны были быть весьма интересными.

Независимо от записок, Василий Тимофеевич собирался много писать в годы своего отдыха по части воспитания, но апоплексический удар в 1867 году не дал осуществить этих предположений. В 1869 году, 4-го февраля, последовал второй удар и 6-го февраля прекратилась жизнь труженика, за два дня до 50-ти летнего юбилея Петербургского университета, 8-го февраля, который при нем родился и испытал разгром.

Дожить до этого юбилея была его заветная мысль, которую он лелеял как детище. Но это было ему не суждено.

Вот некоторые обстоятельства в жизни Василия Тимофеевича Плаксина. По всему пространству русского царства рассеяны его ученики, особенно между военными и всюду мы встречали самые теплые отзывы и воспоминания о добром учителе, особенно в среде воспитанников 1-го кадетского корпуса, которых с 1835 по 1864 год было 29 выпусков, а также между питомцами артиллерийского училища-с 1827 до 1847 года девятнадцать выпусков. Bсе ученики вспоминают его тепло, но особенно этих заведений. Из них многие достигли высоких постов и крупных чинов полных генералов и теперь с уважением говорят об этом честном, благородном наставнике. Усердный, в высшей степени добросовестный наставник, Василий Тимофеевич до самой смерти читал и следил за литературой и историей. Историю он хотя не преподавал, но весьма ею интересовался и еще в 1860 и 1861 годах, имя уже от роду 64 - 65 лет, ходил в университет слушать лекции талантливого профессора Н. И. Костомарова.

Да оживят вышеприведенные строки в памяти тысячей учеников Василия Тимофеевича - нравственный облик этого достойнейшего человека. Горячо любил он науку, еще горячее привязан он был к своим юным питомцам: приветливый, ласковый, всегда ровный в обращении - он в годы, когда царило в военно-учебных заведениях капральство, - был, прежде всего, гуманен в отношениях к молодежи и ревностно заботился о поддержании в ней любви к науке. Пишущий эти строки лично знал Василия Тимофеевича Плаксина и навсегда сохранить в его памяти чувство уважение.

Ред.


ХОЛЕРА В С.-ПЕТЕРБУРГЕ в 1830.
Рассказ очевидца.

Проживши в Петербурге пятнадцать с лишком лет, в самые цветущие года моей жизни, когда страсти волнуют душу, когда увлечениям нет границ, я, как живой свидетель некоторых событий, вызывавших тогда мое любопытство, на закате лет жизни, не могу пройти молчанием о том времени, когда появилась в прекрасной столице нашей первая холера. Это было летом 1830 года. Не знаю, как прокралась она в Петербург, не предъявив нигде, как водилось тогда, своих письменных видов о звании и происхождении и, скрываясь первоначально в разных подвальных трущобах, принялась исподтишка уносить свои жертвы. Народ, смотря на ее проказы, переносил их сначала молча и терпеливо. Но когда это беспаспортное чудовище обратилось лицом к жителям столицы, начало пожирать людей уже без различия звания и состояния, то правительство тотчас приняло свои меры и распорядилось захватить чудовище живое или мертвое и представить его на суд всего медицинского факультета для допросов, откуда и как осмелилось она распоряжаться жизнью людей в чужом государстве. Между тем, до поимки ее, озаботились немедленно устроить при частях особые холерные больницы, завести кареты для перевозки больных, для чего составлены были особые правила и разосланы по городу домовладельцам для руководства и сведения. Жители Петербурга, завидя как двигались по улицам печальные колесницы, до того были испуганы и упали духом, что торопились с выездом на дачи и в деревни, находящиеся в окрестностях столицы, в которых местах устраивались тоже карантины, где дымом от горевших костров хвороста и хвойного леса окуривали всех, что и со мною случилось, когда я раз очутился на берегу Невы у Саратовской колонии. Немцы в этом отношении строги и не позволили раньше исполнения этой процедуры войти в их дома, когда я со знакомыми, в числе которых был и дамский персонал, располагал у них напиться чаю. Здесь, в одном из домов, заметил я ящик с винами и, намереваясь купить бутылку, обратился к хозяину, но он сказал мне, что вина эти, в числе которых было более всего рому, не продажные, а заготовлены для предстоящих праздников Троицына и Духова дней.

Петербург в это время заметно опустел наполовину; оставались в нем только рабочий класс людей, которого прибывало на лето из провинции до ста тысяч, если не больше, мастеровые, да маленькие служащие чиновники; но и эти последние, из опасения страшного чудовища холеры, являлись в канцелярии и департаменты, чтобы только показать нос. Торговля шла тихо и вяло. Многие состоятельные купцы и иностранцы запирали лавки и магазины и уезжали с семейством за город подальше. Простой народ, по темноте своей, не зная происхождения холеры, думал сначала, что это какая-нибудь заграничная знаменитость, примадонна, например, прибывшая в Петербург потешать публику и обирать русские денежки, на которые немцы так падки; но когда заметил, что жертвами ее становится более простой народ, не поверил на слово холере и, прислушиваясь к говору неблагонамеренных личностей, задумавших произвести беспорядок, или, как говорится, половить рыбу в мутной воде, запел другую песню, вроде той, что нет никакой холеры, что народ умирает от отравы, которую подливают и подсыпают то в воду, в растения на огородах, и разуверить в этом его было не легко. Это я сам испытал на своей прислуге, с которой ничего не мог сделать: никакие убеждения не помогли мне образумить ее.

Простой народ, собравшийся на Сенной и в Апраксином переулке (который назывался тогда Обжорным), как говорится загудел; он начал останавливать холерные кареты с больными, следовавшими в больницы, которые были ему не понутру, и, вытаскивая из них больных, уносил их по домам и тем еще больше распространял заразу. Он останавливал на улице подозреваемые им в отраве будто бы личности, в особенности, если одежда их чем-нибудь отличалась от русского костюма, обращая в особенности внимание на белые шляпы и на пестрые клетчатые шотландские плащи, которые тогда были в моде, и молодежь и франты в них щеголяли. Народ обыскивал у них карманы и - Боже сохрани, если в карманах их находил бутылочки с жидкостью, или порошки. Сначала производил он с ними свою кулачную расправу, а потом, связавши руки, тащил его в полицейское управление и сдавал его как отравителя, пойманного с поличным. Конечно, по осмотре медиками этой мнимой отравы, она оказывалась лекарством из аптеки, прописанным против холерных симптомов, и эти личности тотчас же были освобождены, но помятые бока и синяки заставляли их охать и сидеть подолгу дома.

Что же касается холерных больниц, устроенных правительством с благодетельною целью, в особенности для бедных людей, то они до того пришлись простому народу не понутру, что он бросился на Сенной на больницу, разбил стекла в окнах и, ворвавшись вовнутрь, схватил доктора и избил его до того, что он вскоре отдал Богу душу; народ же после этого безобразия разошелся по домам, предварительно унеся кровати с больными по их квартирам.

Эта катастрофа до того напугала докторов, что они, пока не был водворен порядок, начали прятаться и не сказываться дома. Аптекари тоже опасались за свою жизнь, в особенности, когда узнали, что у Синего и Харламова мостов аптеки подверглись нападению черни и в них камнями выбиты были стекла.

Многие были жертвами холеры от того, что не было подано своевременно помощи. Я сам, живши на даче в Екатерингофе, не раз испытывал на себе холерные симптомы, и с трудом мог застать дома знакомого мне доктора, который два раза прописывал мне свежий хороший бифштекс и рюмку старого портвейна, объясняя при этом, что не следует морить себя голодом и не терять присутствия духа при виде двигавшихся по улицами холерных карет и дрог с покойниками.

Все проделки и безобразия простого народа были в высшей степени оригинальны; мне рассказывали, что в одном из кварталов города был схвачен вышедший из аптеки порядочно одетый человек, у которого при обыске нашли бутылочку с какой-то жидкостью и, подозревая в нем отравителя, подняли на руки и понесли по улице, на которой была гауптвахта; караульный офицер, находясь в это время на платформе, спросил: "Куда, ребята, тащите вы этого человека?"

- "Топить, ваше благородие, как отравителя",- отвечали ему.

"Да что вы, ребята, выдумали, сказал офицер, по нашему сначала следует хорошенько отодрать его, а потом уж утопить, давайте его мне".

- "Да и впрямь говорит капитан",- сказал кто-то из толпы, и схваченный был передан офицеру со словами: "Хорошенько отваляйте его, ваше благородие, а потом камень на шею, да и воду!"

Жизнь человека была на волоске, если бы караульный офицер не увидел несчастного с платформы.

Узнавши о печальной катастрофе с больницей на Сенной, я в тот же день вечером, одевшись поскромнее, отправился из любопытства в Апраксин переулок пошататься и послушать толков простого народа, который здесь постоянно собирался по воскресеньям для свидания со своими земляками. Здесь читались письма от родных с поклонами и благословениями на веки нерушимыми от матушек, бабушек и тетушек; здесь подрядчиками нанимались рабочие силы, заключались условия, и затем, наговорившись вдоволь, все отправлялись по трактирам и харчевням распивать до поту лица чаи и отписывать свои ответные грамоты по деревням с отправкою денег на уплату податей и на выписку паспортов. Для этой работы сидел и ждал их уже в заведениях особый класс писак и строчил по просьбе ярославца или костромича на родину ответные грамоты, как две капли воды похожие одна на другую, за что даром пили чай и получали от 5-то до 10-ти копеек за каждую.

Апраксин переулок, или, как иначе называли его в то время Обжорный, был своего рода биржей, где собирался и беседовал простой народ о делах и думах своих.

Проходя весь вечер между этим простым народом в особого рода атмосфере, от которой спасался только набивая нос нюхательным табаком, я нигде не видал блюстителей порядка и не заметил нигде ничего такого, что бы выходило особенно из ряда неблагопристойности или благочиния, кроме звонкого говора, который вошел в привычку у деревенского люда. Когда же заметил, что толпы начали редеть и расходиться, то и я отправился домой. Слышал я при этом, что будто бы отдан был приказ артиллерии быть готовой, но ни ее, ни других войск я нигде не встречал.

На другой день в 10 часов утра я вышел со двора и направил путь свой к Спасской церкви на Сенной, в которой началась обедня. Здесь я увидел всю площадь, покрытую простым народом, гул которого слышен был на далеком расстоянии. Но вот часу в 11-м народ как будто встрепенулся и замер, точно электрический ток пробежал: загремело в воздухе ура и полетели с голов шапки. Это был приезд императора Николая Павловича, явившегося среди своего народа поговорить с ним, как с детьми о беспорядках, которые они произвели в прошлый день на Сенной и в других местах. Император, остановившись против церкви, стоя в коляске, снял шляпу и, перекрестившись на церковь, обратился к народу, окружившему его, со следующими словами:

- "Православные, что в делаете? Забыли Бога! Забыли обязанности ваши и производите беспорядки! На колени!"

Весь народ, как один человек, опустился на колени и начал креститься. Затем, когда государь произнес: "Ступайте по домам", толпа моментально начала редеть, и через полчаса Сенная площадь опустела.


О пребывании Государя Императора в Орле.

Письмо к другу

Почти все губернские города в России сходны между собою, как близнецы. У всех один быт: - зимний и летний. Летом, когда Дворянство разъезжается по деревням, почти все города пусты; а зимою общественная жизнь начинает проявляться в домах, полуженных Европейскою роскошью, и в улицах, и на площадях торговых, куда стекаются, с грузом своим, наши санные флоты, скользящие по снежному Океану Русских степей. Но есть обстоятельства, при которых какой-нибудь город вдруг просыпается от обыкновенной своей дремоты и живет двойною жизнью, наполняясь приливом случайного народонаселения и суетою, часто приятною. Так было и с Орлом!-Еще с Апреля месяца начали доходить слухи, что государь намерен посетить часть средней полосы России и заехать в Орел, чтоб увидеть в первых числах Октября новое войско - 3-и резервный Кавалерский Корпус. На это время Корпус этот (2-я Драгунская дивизии из Курска, а 1-я из Южных уездов здешней губернии) должен был соединиться в Орле. Понтонам и многочисленной Артиллерии назначено было также прибыть к сборному месту Корпуса. Эти слухи, оказавшиеся основательными, осуществлялись постепенно. Между тем в 1-й Драгунской дивизии произошли перемены. На место Генерал-лейтенанта (нынешнего Коменданта г. Вильны) Квятницкого, прибыл Генерал-майор Гербель с отличием служивший по Артиллерии. Сначала первый полк 1-й дивизии (Московский Драгунский), а потом и вся эта дивизия сведена на тесные квартиры в Орел. Прилив действующих сил сделался заметным в городе и необыкновенная деятельность закипела в быту военном. Долго мирные жители не обращали внимания на занятия и успехи своих военных гостей; но мало помалу начали к ним присматриваться и любоваться ими. Лошади, люди, выправка последних и необыкновенное проворство быть на коне и без коня, с штыком, с пикою и с саблею привлекало общее внимание. Часто дивились Драгунам - прямым, стройным, на бодрых конях, и вдруг видели их тут же спорхнувших наземь, идущих на пешее ученье как на прогулку. Мостовая отзывалась мерною дробью под их верным шагом; но сабля, молча, лежала по бедру и шпоры не звякали. Тут начала проясняться прямая цель сего войска, так сказать двустихийного. Составляя среднее звено между конницею и пехотою, оно должно соединять в себе обязанности, пользу и совершенство обеих. Прежние Драгуны редко спешивались, по крайней мере в военное время. В великом сражении Бородинском, когда неприятель пожирал левое крыло apмии, нужно было, под убийственным огнем, переводить войска с правого крыла на левое, тогда как Драгуны, почти без дела, погибали в резерве. Искусство перемещать массу кавалерии из центра на фланг и превратить ее, в мгновение ока, в пехоту - не было еще тогда вполне известно. Пo временам спешивались и казаки, но это бывало делом необходимости. В сражении под Вязьмою надлежало взбросить батальон пехоты на седло кавалерии, чтобы, проскакав несколько верст, выбить неприятельских стрелков из занятого ими леса. Нынешние Драгуны (слитые так сказать из прежних Драгун и конных егерей), везя на себе, с собою и при себе все роды оружие (саблю, пистолет, ружье, штык и пику) и последуемые Понтонами к артиллериею, могут составить из каждой своей бригады летучие Корпуса, (corps volant), из каждого корпуса летучую армию. Как изумится пешее неприятельское войско, беспечно смотрящее на движение конного строя по окрестной цепи гор, увидя, что конница вдруг исчезла и гребни скал увенчаны блистательными батальонами пехоты! Таковы могут быть Драгуны в войне Европейской. Бросьте этот Корпус в пустынные степи Азии и там он станет пожирать пространство в конных переходах своих и, при первой встрече с роями степных наездников, скроет коней, выставит живые крепости, в виде четырехугольников (каре), опоясанных стальною рогаткою из штыков, и заставит греметь свою Артиллерию, всегда губительную для толпящихся полчищ диких наездников. Такие размышления приходили сами собою при виде нынешних Драгун.

К половине Сентября сошелся весь Корпус и занял тесные квартиры в Орле и обширных слободах, кольцеобразно смыкающихся вкруг города. С сим Корпусом прибыль почтенный Начальник оного, Генерал-лейтенант А.Н. Потапов, 2-ю дивизию привел Генерал Граббе. - 4-е Октября, день назначенный к прибытию государя императора, было предметом общего внимания. Все начальства (духовное, военное и гражданское) соразмеряли свои приуготовления к сему числу. У всех было на уме 4-е Октября, как вдруг, 17 Сентября, получено известие, что Государь изволит посетить Орел чрез два дня, т.е. 19-го!:

Знойный август сменился студеным сентябрем; темные облака обложили небо; холодные дожди загрязнили дороги и внезапное приближение осени побудило Государя переменить порядок своего путешествия. И так исполнение всех ожиданий и должно было совершиться двумя неделями ранее. От сего ход обстоятельств ускорился и суета удвоилась. Наконец настало 19-е сентября. День был совершенно осенний; небо пасмурное; воздух холодный; но к вечеру солнце неожиданно разыгралось; облака, разорванные лучами его, посторонились и день распогодился. Около 6-ти часов вечера все народонаселение Орла, выхлынувшее из домов на улицы, закричало: "ура!" и мы узнали о прибытии Государя. Открытая дорожная коляска неслась от Калужской заставы и остановилась у дома Орловского Гражданского Губернатора. С Государем Императором и вслед за Его Величеством прибыли: Граф А.X. Бенкендорф, Генерал-адъютант Киселев и Прусский Генерал Редер.

На другой день (20 сентября), в 10 часов утра, при колокольном звоне, Благочестивейший Государь изволил отправиться прямо в Кафедральный Борисоглебский Собор, где, при входе, вслед за Святыми Иконами, встретил Его Епископ Орловский Никодим с двумя Архимандритами и всем Духовенством города. Приложась ко Святому кресту и приняв окропление Святою водою, Государь вступил во храм при пении Архиерейских певчих. 23-го, в воскресенье, Государь Император изволил слушать Литургию в прекрасной церкви Всех Скорбящих, в обширном доме здешних Богоугодных заведений и наградил щедро подарками Священника с причтом и певчих.

Между тем занятия по обозрению войск продолжались ежедневно.

По расстроенному здоровью, я не мог оставлять на долго комнаты и следить, как бы должно, за прекрасными движениями войск. От того, любезный друг! я опишу тебе только слегка, поверхностно, все, что едва видел издалека, вскользь; о чем услышал стороной. Но специальный смотр 20 сентября представлял такое великолепное зрелище, что им можно было любоваться даже издалека, из толпы народа. Целый Кавалерийский Корпус образовал строй необыкновенно величественный! Длинная лента перерезывала широкое поле. Эта линия была жива, но неподвижна. Люди прикипали к седлам; руки прильнули ко швам; палаши закостенели в руках. Все было прямо, бодро, живописно и безмолвно. Вдруг раздалось громогласное: "ура!" и, по слову единого, сие длинная, прямая линия изломалась и поплыли живые реки, реки конные, пестрые, стальные. Вот плывет по воздуху река алая: это значки копейщиков (пикинеров)! Вот идет масть за мастью!- Но не долго войска сил плыли стройным лебедем. 80 эскадронов понеслись бойкою, прыткою рысью. Земля зазвучала мерными отзывами. Конная буря пролетала мимо зрителей. Наконец двинулась зеленая, колосистая крепость, запряженная вихрями. - Это Артиллерия! - Неопытный зритель подумает, что эти лошади везут какие-нибудь детские игрушки; так легко и красиво выступают они длинными упряжками, - с своими прямыми, блестящими всадниками! - Понтоны, со всем переправным снарядом - мерно следовали за Артиллериею. И все сии движения, и медленные и бурные, составляясь в небольшом продолговатом четырехугольнике, кажется решали задачу: "на самом малом пространстве сделать наибольшее число построений." Это значило преодолеть труд и выказать совершенство. То и другое исполнено. Государь остался доволен войском, восхищенным Его присутствием.

Всякий, кто видел, хотя издалека, хотя случайно, движение и действие Российской Артиллерии, в наше время, сознается охотно, что это оружие достигло у нас совершенства полного, Европейского. И не мудрено! Попечения Генерал-Фельдцейхмейстера неусыпны! На сей раз к Высочайшему смотру, по распоряжение достопочтенного Фельдмаршала, из главной квартиры, кроме Начальника Штаба Генерал-адъютанта Муравьева прибыли сюда: Начальник Артиллерии Генерал-лейтенант Ховен, и Начальник Штаба по Артиллерии, состоящий в Свите Государя Императора Генерал-Майор Глинка [Со стороны Главнокомандующего присланы были также: генерал-майоры Монтрезор и Галафьев], а со стороны Его Императорского Высочества Ге-нерал-Фельдцейхмейстера прислан Князь И.А. Долгорукий. Генерал Арнольди командовал Артиллерийским резервом. В первый день прибытия (19) Государь объявил, что чрез день (21) желает видеть практическое Артиллерийское ученье. Прибывшая Артиллерия не имела достаточного количества зарядов; близ города не было вала для мишени; но стремительное желание исполнить волю Монарха преодолело все препятствия. В одни сутки все достали, приладили, изготовили; Командиры рот заменили деятельностью недостаток. За Половцем отыскан старый вал, исправлен, возвышен; мост, при вспомогательных распоряжениях Г. Гражд. Губернатора, перестроен и 21 Государь изволил видеть практическое ученье 5-й Конно-Артиллерийской дивизии и Конно-Артиллерийского резерва, 68 орудий мчались по шероховатому полю с необыкновенною быстротою и ловкостью, сквозили вал ядрами и засевали подножие его картечью. На месте этого вала не устояло бы конечно никакое войско !:

22 Сентября было линейное ученье 2-й Драгунской дивизии с ее Артиллериею: (25 и 26 батареями).

Это ученье обратилось по видимому в действительное сражение, только без смерти. Государь командовал сперва Сам, потом соизволил предоставить Генералу Габбе производишь в действие различные построения. Это ученье происходило далеко от города и я, к сожалению моему, не могу отдать тебе, любезный друг! подробного отчета в быстрых и часто изменяемых оборотах, заключавших в себе, по мнению знатоков, много военных соображений. Поле, на котором происходило действие, вовсе не было полем учебным; но ни холмы, ни стремнины не останавливали быстроты движений и неприятель невидимый [Во всех бывших маневрах неприятель не был представляем каким-либо отдельным отрядом] вполне побежден усердием очевидным.

25 Сентября (в Воскресенье) был развод или лучше сказать было торжество Московского Драгунского полка. Давно не видал я такой правильности, точности и щеголеватости в движениях! Государь Сам изволил командовать и, казалось, остался вполне доволен людьми и начальством, наградив Полковника Московского полка Левенца Орденом Св. Анны 2-й степени с Короною.

В этот же день, в 9 часов вечера, Его величество осчастливил присутствием Своим данный Орловским Дворянством бал, оживленный нарочно прибывшим для сего случая почетнейшим Орловским Дворянством, среди которого видели мы и семейство Графа Е.Ф. Комаровского. - Гостьями же и, смеем сказать, украшением сего праздника были супруги наших военных Генералов.

Усердие граждан выказало себя в ярком блеск потешных огней. Семь вечеров сряду Орел был иллюминован. В нижнем городе отличался дом Магистрата, так сказать завышенный огнями. Огненные узоры рисовались на многих частных домах и домиках, миловидно выказывая в густой темноте осенней ночи и слегка отражаясь в светлом протоке еще мелководной Оки. В нагорном городе с большим разнообразием и вкусом освещены были: дом Благородного Дворянского Собрания, вновь созидаемый Собор, присутственные места и булевар, на котором, противу окон занимаемой Государем квартиры, горел огромный щит с заветною буквою в бриллиантовых огнях. Так всякий раз (в течение 7-ми вечеров) освещение продолжалось до полуночи. Потом огни угасали, толпы редели, волнение успокаивалось, город засыпал; но запоздалый пушник, пробираясь по темным переулкам нижнего города за Окою, мог видеть явственно одну светлую точку, которая, как далекая звездочка, блистала на высокой горе, над густою зеленью городового сада. Эта светлая точка сияла в темном воздухе часто до 1-го, не редко до 2-го часа ночи. Это был свет в одном из покоев дома, удостоенного Высочайшим пребыванием. При этом свете трудился Государь до поздней ночи для блага великой Империи.

24-го Сентября ветер наносил на город гул пушечных выстрелов и пороховой дым. Сражение завязалось где-то по Наугорской дороге, за Богоугодными заведениями. Это было близко от города. Толпы зрителей выхлынули в поле и узнали, что первая Драгунская дивизия с своею Артиллериею (25-ю и 24-ю батареями) умчалась уже до Александровского хутора, почти за семь верст от города, где производила разные воинские движения, скрытые от глаз городских жителей. Но вскоре живописные строи Драгун опять показались. Что-то алое, синее и белое (это значки копейщиков) волновалось в воздухе и батареи, окруженные клубами дыма, неслись в полном наступательном движении на город. Но город, по-видимому [Я говорю как зритель, смотревший издалека], был занят неприятелем. Одна Кавалерия не могла выбить его из домов, садов, из кладбища, обнесенного оградою. Нужна была пехота и - по одному мгновению- пехота явилась. Лошади проворно устранены; стрелки Московского и колонны других полков смело ворвались в город, выбили неприятеля из засад его и заняли большую площадь.. За ними, при трубном звуке, въехала часть Кавалерии, последуемая Артиллериею, которая мчалась во весь карьер и на тесном пространстве делала обороты изумительные. Народ говорил: "Сегодня Государь взял город наш с бою !" И в самом деле город был взять боем мнимым, но сердца Граждан покорены действительно. Люди престарелые и немощные теснились в толпе, чтоб только посмотришь и насмотреться на Государя! Вот чувство любви народной! Вот вековечный гранит, на котором основан престол Русской земли!

25-е число было днем примерной войны. Весь Драгунский корпус явился на коне и в поле. 68 орудий стреляли в окрестностях Орла. Вся опушка города унизалась пестрыми толпами зрителей. Всякой старался разгадать смысл маневра. Некоторые, имевшие довольно положительные сведения о предварительных распоряжениях к оному, рассказывали, что неприятель (так было в предположении), разбитый где-то под Калугою, поспешно отступал к верховьям Оки на Орел. Войско, направленное вслед за отступающими колоннами, теснило их по большой дороге и едва не предупредило в Орле. Однако ж неприятель бросился в город и занял его смешанными толпами пехоты, за которыми тянулась его кавалерия. Тогда вступил в действие Драгунский Корпус, имевший при себе (по предположению) 6-ть Казачьих полков. Драгуны и Казаки, склоненные вправо с Волховской дороги на Наугорскую, выстроились пред Александровским хутором. Отсюда начался маневр, ровно в 10 часов утра. Вторая Драгунская дивизия, имея с собою Казаков и ведя многочисленную Артиллерию, сделала сильный поиск на город и, встретя часть неприятельской Кавалерии, не успевшей еще скрыться в городе, смяла ее и прогнала в Оку, после чего возвратилась на прежнюю позицию и стала в облическом порядке, чтобы удобнее закрывать собою движение 1-й дивизии. Артиллерия из всех орудий начала обстреливать город. Тут показалась было вдали и первая дивизия, но, по предусмотрительному распоряжению, вдруг скрылась в глубоких оврагах и оставалась несколько времени невидимою. Между тем Артиллерия дымила воздух и неприятель обращал все свое внимание на полки Казаков и вторую дивизию Драгун. Тогда представился случай ввести неприятеля в обман искусным движением и войти в город с противуположной стороны, вовсе неожиданно. Это предположение, основанное на началах высшей тактики, исполнено превосходным образом и пока выставленные для отвода (в виде ширмы) Казаки и часть Драгун сильно занимали неприятеля, и Артиллерия наша жарко палила по городу, Государь велел сделать большое боковое движение вправо к извилистой речке Орлику. Первая Драгунская дивизия, не смотря ни на какие препятствия, быстро проскакала около пяти верст и изготовилась к переправе. Генералу Гербелю приказано спешить часть Драгун и занять пехотою (близь сухой Орлицы) лес, за которым укрыл он своих коноводов. Один Драгунский полк перешел в брод чрез Орлик и рассыпал стрелков на правом берегу оного, между тем, как батарея, короновавшая соседственную высоту, готова была покровительствовать переправе, к которой тотчас и было приступлено. Конно-Пионерный эскадрон (под командою Полковника Каульбарса) в 12 минут навел первый понтонный мост. Вскоре, по настоявшей надобности, наведен другой. Тогда, безопасные со всех сторон принятыми мерами, войска начали переходить за реку, прежде постепенно спешиваясь. Первым или ближайшим предметом была большая Карачевская дорога, тянущаяся по высотам. Генерал Гербель командирован с передовым отрядом обыскать места около той дороги и занять высоты ее спешенными Драгунами. Переправа же, во все это время, продолжалась. Артиллерия, к общему изумлению, промчавшись чрез рвы и овраги, не смотря на крутизну спусков, проскакала чрез мосты и заняла ближайшие высоты, угрожая городу. Такое блестящее по крутизнам движение Французской Артиллерии видел я в 1812 году под Смоленском. В свою очередь и коноводы (каждый ведя двух вух_ я в 1812 году под Смоленском. В свою очередь и коноводы (каждый ведя _ угрожая городу. Такое блестящее по крутизнам движение _ Драгунами. Переправа же, во все это время, продолжалась. Артиллерия, к общему изумлению, промча [!!!???!!!] должен был состоять в том, чтоб, заняв господствующие высоты по дороге Карачевской, выслать разъезды на Киевскую и даже на Московскую., а потом, действуя попеременно пехотою и конницею, с разных сторон войти в город и завладеть оным. Этот огромный маневр, прекрасный в частных развитиях, в общем объеме своем представлял, для глаз, совершенное подобие войны!

На другой день, 26, был развод с ученьем Казанского Драгунского полка. Не смотря на дождливую погоду, загрязнившую площадь и тем затруднявшую ученье, Государь, сколько известно, остался весьма доволен разводом. В тот же день, 26, Государь изволил осматривать прекрасный военно-временный госпиталь, устроенный войсками.

Но не одна военная часть занимала здесь Государя. Его Величество удостоил внимательнейшим обозрением Богоугодные заведения в Орле, имеющие извне вид красивых палат, а внутри богатою рукой снабженный всем, что может служить к пользе и успокоению больных. При посещении дома, где находится Училище для Канцелярских детей, Его Величество входил во все подробности касательно сего заведения и одному из учеников (ученику 8-го класса Крылову), наиболее отличившемуся в искусстве чертить планы, пожаловал 500 р., приказав хранить оные в Приказе Общественного Призрения до выпуска Крылова. -Незабвенны пребудут слова, сказанный Государе в училище. Обратясь к ученикам, Его Величество изволил произнести, что "Он надеется видеть в них, со временем, честных и образованных слуг Себе и Отечеству и уверен, что они, воспользовавшись благами воспитания, щедротами Его даруемого, по вступлении в службу, составят новое поколение Канцелярских служителей, которое резко отличится от прежних прямодушием, бескорыстием и усердием к общей пользе" [Смотри Московские Ведомости, номер 80-й, от 6-го октября, в статье "Из Орла"]. - Как утешительны слова сии! Какую будущность обещают они нам!

В последующие за тем дай Государь осчастливил посещением здешнюю Гимназию, где нашел все в наилучшем порядке, а наконец изволил посетить и Тюремный замок, отличающийся в Орле, как здание, своими четырьмя башнями и красивым наружным видом; и, как заведение для цели, ему присвоенной, возведенный до возможного совершенства человеколюбивыми попечениями Членов Комитета Орловского тюремного Общества.

По обозрении всех описанных заведений, Государь изволил отправиться в дальнейший путь, чрез Болхов, на Калугу, по тракту в Москву.

Орловское Дворянство и Купечество имело счастье представляться Его Величеству на второй день по Его прибытии.

Еще за долго до прибытия Государя, купечество Орловское собрало значительную сумму для угощения всего Драгунского Корпуса и прочих войск. [В продолжении 7 дней каждый солдат получал чарку вина, калач и говядину. А содержатель здешних публичных бань угостил оными безденежно весь корпус и даром парил несколько тысяч молодцев, которые привыкли париться с врагами, в кровавой бане, стальными вениками, за Балканом или у подножия горы Арарата] Государь Император осчастливил граждан, удостоив их продолжительным с ними разговором и изъявя им изустную благодарность за сделанные ими пожертвования. Сверх того Генерал" Потапов прислал к Г. Гражданскому Губернатору письмо, утешительное для здешних жителей, в котором, от лица своих воинов, красноречиво благодарить Граждан Орловских за оказанное ими гостеприимство, напоминающее старинное Русское хлебосольство. Г. Гражданский Губернатор в ответе своем на это письмо, между прочим, уверял Генерала, что довольно было близкого знакомства с войском, им начальствуемым, чтоб возбудить в жителях г. Орла старинный дух гостеприимства, и что тесное квартирование стеснило не хозяев, а дружество между ими и военными их постояльцами.

Чиновники и Граждане Орловские, недавно разделявшие семейное горе любимого Начальника Губернии, обрадованы теперь излиенною на него Царскою милостью. Государь Император пожаловал Г. Гражданскому Губернатору А.В. Кочубею Орден Св. Анны 1-й степени и трех сыновей его принял Пажами к императорскому Двору. Г. Орловский Губернский Предводитель В.А. Шереметев награжден также Орденом Св. Анны 2-й степени.

Итак, любезный друг! Вот краткое и самое недостаточное описание 7-ми незабвенных дней в Орле, украшенных присутствием Государь, осчастливившего многих ласковыми словами и щедрыми наградами!

Теперь наши добрые военные гости расходятся, оставляя о себе живейшее воспоминание! В продолжение почти всего Августа, богатого теплыми, лунными вечерами, несколько музык разных полков, расставленных на булеварах и в большом общественном саду, превосходным исполнением лучших музыкальных пьес, утешали прекрасных Орловских дам и Горожан, пестревших живописными толпами по аллеям сада и на булеварах города. Это была приветливая учтивость со стороны военных! И вот уж воздух становится студен; деревья желтеют; не слыхать мелодических звуков музыки; нет более прогулок; заезжие гости нас оставляют и город пустеет.

Прощай!
твой Федор Глинка.
Орел.
Октября 12 дня, 1834 года.


Император Николай I в Юрьевом монастыре.
(По письмам архимандрита Фотия)

24-го мая 1835 года император Николай I посетил Юрьев монастырь. Архимандрит Фотий, не без претензий на поэзию, писал графине Орловой, что день этот быль один из прекрасных весенних дней; солнце сияло; утренние лучи "купалися и разливалися в струях водных!.. вода казалася с горы садовой как бы солнечная, кристаловидная". Тишина царила кругом мертвая. Дневной свет хотя и был резкий, но приятный, ласкающий взоры, "сладостнейший". Прекрасно устроенные монастырские сады представляли собою нечто неземное: яблоки, груши, вишни, сливы, каштаны, кедры ярко зеленели и были в полном цвету; по деревьями, и кустарникам порхали певчие птички; воздух был насыщен "благоуханнейшим" ароматом. В общем, сады "казались во всей нежной красоте вид же всего в монастыре был неописанный, невообразимый".

Фотий неоднократно возбуждал с графиней переписку о том, чтобы она непременно предупредила его о приезде государя в Юрьев монастырь. Но царь прибыл неожиданно, и при том сразу после утренней службы в обители, так что монахи все спали, и двери у каждого были "на затворе изнутри". Государь вошел в монастырь с "черного" входа от конюшен и, в сопровождении свиты, никем из братии незамеченным, по словам Фотия, "яко тать в нощи", направился в собор Воздвижения Креста, подробно осматривал его: гулял по садам, восторгался их красотами; любовался чрез ограду разливом реки Волхова.

Но вот по монастырю пронесся слух, что "здесь царь"; монахи как "юродивые девы вскочили сретать земного жениха" и поспешили не в собор, где следовало бы зажечь свечи, паникадила и вообще приготовиться к церковной службе, а направились к царю "веселыми ногами, с радостными сердцами и цветущими лицами:".

Сам Фотий, узнав о прибытии царя, наскоро одел синюю бархатную рясу и "побежал" тоже к нему, по при встрече не благословил государя, а примкнул к свите и не отрывался ни на минуту. Во время сопутствования, император сказал Фотию, что монастырь содержится отлично, хорошо сооружен и приспособлен, а также хвалил сады и прочее благоустройство. Кроме того, государь задавал Фотию обычные вопросы: когда создана обитель, сколько монашествующих, старых, больных, спрашивал также "о трех нагих святых: Марке, Петре и Онуфрии, написанных на образе", интересовался происхождением схимы и мощами св. Феоктиста.

Затем Николай Павлович вторично пришел в собор и пожелал, чтобы была отслужена ектенья. Совершал службу иеромонах, а Фотий стоял возле государя. Царю понравилось церковное пение; он подпевал и говорил Фотию: "пение стройное, приятное, мелодия превосходная-жалко, подладить не могу". Архимандрит объяснил, что это пение древних отцов, введенное Ярославом Великим.

После службы, выйдя из собора, государь обратился к Фотию и сказал: "Отец архимандрит, благословите!" Последний благословил и протянул монарху руку для целования.

Затем прежним же путем царь отбыл из монастыря.

Чрез несколько дней Фотий был вызван в Петербург, где ему объявили, что государь собственноручно сообщил Синоду, что он, осматривая Юрьев монастырь, нашел в нем отменное благоустройство и чистоту, но тем не менее заметил и отступление от должного порядка, сделанные лично архимандритом Фотием: 1) не служил сам ектеньи, а находился все время возле царя; 2) не подносил к целованию креста; 3) при осенении крестным знамением не соблюл того благоговейного уважения, которое оказывается в данном случае августейшим особам, т.е. не поцеловал руку у государя, 4) протянул сам руку царю для целования и 5) был одет, вместо черной, в фиолетовой рясе.

Святейший Синод, обсудив подобные отступления обстоятельно, нашел, что Фотий своими поступками имел намерение выразить пред лицом государя и его свиты явное непочтение, гордость и дерзость; посему определил: юрьевского архимандрита Фотия отдать под начало наместнику Александро-Невской лавры Палладию, дабы он научил и вразумил его, как должно встречать царствующих особ.

Это, конечно, не ускользнуло от внимания графини Орловой, да Фотий и не хотел скрывать своего наказания, как не признававший себя ни в чем виновным и пострадавшим от врагов и завистливых людей. Он постарался как можно ярче обелить свою личность пред графиней и приводил доказательства тому, что все его действия во время пребывания государя в Юрьеве были совершенно правильны, святы и исходили от Провидения, а он как бы был посредником между царем и Богом. Убеждая графиню в своей правоте, Фотий, конечно, мог всегда рассчитывать, что его оправдание Орлова, как одна из приближенных фрейлин, перескажет государю, да еще в защитительном и более выгодным для "своего отца" свете.

Все взводимые обвинения по пунктам Фотий опровергал также пунктуально. Он объяснял графине Орловой:

- Говорят, что не хотел я сам служить ектенью, на сие скажу с удивлением, страхом и трепетом: чудо чудес, дивное чудо! Как можно было ангелу правды стерпеть такое бесчиние, нечестие в храме от меня сделанное наружно. Никто не рассудил, что царь велел краткую ектенью сказать. Было б чудо боле всех чудес свыше на мне, ежели б во время данное для краткой ектеньи мог я все нужное собрать. Где же можно в несколько минут собор освятить, свещи возжечь, светильники, облачиться, митру взять, всех собрать и кого надобно отрядить с собою на службу ектеньи. Впрочем я успел захватить в собор мантию и надеть ее на себя, но прелюбезным словом царя был остановлен; я снял в сенях мантию и остался без нее. Как нагий пред очами царя и не готовый пред Богом не мог предстать ектеньи служить. Войти и алтарь просто при царе - угодное ему сотворить, Бога же оскорбить, царя славы Христа. Чтобы не согрешить Богу и царю не сделать замедление, мера благоразумия удержала меня от служения в неготовности. Без должного всего показаться царю царей, в том простом виде, в коем я стоял близ царя, должен был ждать казни за ведомые и неведомые грехи. Ежели б царское благоволение стерпело мою дерзость быть у престола, то царь небесный но стерпел бы, поразил бы меня чрез архистратига, и я пал бы мертв. Я не вхожу для молитвы никогда в алтарь без мантии; без нее не вхожу к действию или после действия в святые врата.

Таким образом, по словам Фотия, государь лишил его облачения, а без оного он не мог угодить царю из боязни прогневить Бога и пасть мертвым от поражения ангела.

Относительно же неподнесения креста Фотий приводил те же доводы: - был без облачения, "нагий", и боялся греха.

Что же касается нецелования руки у государя, он говорил:

- Сам благословляя, не целовал руки, хотя рад был все персты целовать царевы-у ног и у рук. Когда благоволит царь даже ногу свою целовать нашем грешным устам- целуем, ибо царь в нынешние времена вовсе неприступен для нас духовных, особенно же для монахов. Мы, монахи, удалены от лица его, паче всех в свете; не дерзаем приближаться даже к ocoбе его, ни писать, ни говорить, ежели не велит. За все великая беда от царя тому, кто дерзнет чрез пределы его воли что либо чинить. Когда по глаголу цареву делал крестное осенение, не знал обычая мирского от неучения политики, не догадался проворно, в одно и то же время руку цареву целовать.

Выходит так, что Фотий не знал "политики" о целовании царской руки.

Однако, на такой довод графиня выразила сомнение; Фотий сам почувствовал, что толкование его слабо и несколько наивно. Он привел другое:

- Кроме сего, мне не дано было свыше целовать десницу царя, не дано мне сотворить то царю, что по благодати дано священнику, чего правилами не позволяется и преданиями от святых. Христос был посреди нас. С вами Бог и той вся действовал нами во славу Бога Отца. При крестном осенении было соблюдено то благоговение, какое бывает во время совершения страшных таин над Сыном Божиим.

Поднесение руки царю Фотий объяснил так:

- Я руку простирал и язык вращал не сам по себе, а сие Бог творил. Дух Святый найде на нас и сила Вышняго осенила нас; царь целовал руку истово тоже не сам по себе, а творил силою, действием и наитием Св. Духа. Я благословил, а враг осудил, оклеветал слово и дело Божие и ведом был священник на суд пред царем и владыкой отвещевати за истовое крестное знамению и даяние руки к целованию. Слава Богу, что сподобился суд принять.

Значит, Фотий протянул руку к целованию не по своему личному желанию, а сделано это было силою Провидения. Относительно же цвета рясы Фотий говорил:

- Я был в рясе темно-синей бархатной, но показался в фиолетовой, я же никогда в житии моем не носил рясы сего цвета - царскому и патриаршему достоинству приличного. Хотя я и не видал себя чиста, но дано было царю видеть .меня не како я был, по како свыше дано было показаться. Слава Богу, что я здесь показался в виде чистоты пред царем и человеками и на суде Владык всех, ибо цвет синий значит веру, а фиолетовый - чистоту. На мне в час свидания с царем было таково одеяние. Я был в синей рясе, в хитоне под рясой фиолетовом. Для тепла под хитоном на мне был короткий хитон агнчий (овечий), покрытый голубой материей, цвета славы. Под сим коротким хитоном были вериги крестные; на теле же власяница агнчей шерсти, на главе был клобук; на рясе на персях панагия брильянтовая, на подобие звезды с коронованием Богородицы, по хитону был пояс с кистями препоясан с серебряною застежкою; на ней же было изображено тоже коронование Богородицы. По власянице пояс узкий был с надписью "Господь просвещение мое и спаситель мой, кого убоюся". На веригах, что на груди, крест большой с распятием, а внутри с мощами св. Победоносца; назади дска (доска) с образом Воскресения Христова. На шее был неснимаемый златой крест с распятием, а на другой стороне надпись: "Христос с тобою". На ногах были сапоги, в руках янтарные четки. Вот в чем я был и царя благословлял.

Давая возражения против обвинения, Фотий добавил:

- В страхе и трепете, не потеряв ума и соблюдая осторожность, чин, благоговение к Богу и почтения к царю, я сделал вес нужное, по крайней мере, по возможности. Не убоялся я лица царева и не бросился от радости ему в глаза; не смутился, не хватился не за свое дело и не в своем виде за дело Божие. Не сделал даже мины погрешительной при смешанности всех и каждого. Не вышел из себя и не указал ни на что негодное, не молвил ни одного слова не кстати. Старался показать, что приказывал царь, старался сказать, что вопрошал и знать от меня он желал. Царю все показалось прекрасно. Простерта была рука к целованию просто; не зная обычая, не целовал руку царя. - Неблаговоление царя за несоблюдение одного ему угодного, того, что око привыкло его видеть, ухо слышать, сердце постоянно желать, неблаговоление для меня, слабого, больного, не было убийственно, ибо горесть сия поднесена была в прекрасном виде и благодати Христовою преподобный отец Фотий яд горести испил и ничего же его вредил.

Ссылаясь большею частью на перст Божий, Фотий доказывал невинность своих действий во время пребывания Николая I в Юрьевом монастыре.


Кадет об Императоре Николае I.
Письмо Александра Аполлоновича Марина к отцу А.Н. Марину.
9-го августа 1837 г. лагерь под Петергофом.

Дорогой мой батюшка Аполлон Никифорович! Пишу это письмо к вам из лагеря, где мы провели целое лето под Петергофом. Прежде не мог писать, было много занятий: экзамены, потом пригоговление к лагерям; частые ученья. Нас водили из корпуса на плац 1-го Кадетского корпуса на Васильевский остров. В лагерь мы выступили и собрались все корпуса у Нарвской заставы, куда приехал государь и великий князь Михаил Павлович, мимо которых мы проходили церемониальным маршем во всей походной амуниции.

Поход до Петергофа был веселый, ночлег у колонистов и потом вступленье через Александрию, где нас опять встретил государь и пропустил церемониальным маршем. Придя в лагерь опять начались ученья утром и вечером, потом маневры и тревоги, которые делал нам государь император. Приезжая в лагерь, подойдет к барабанщику, возьмет у него барабанные палки и сам бьет тревогу. Наше знамя почти всегда появлялось одно из первых на передней линейке и около него бегом собирался наш Павловский батальон.

21-го июля ночью мы были пробуждены подобною тревогой. Государь повел нас на заднее поле, где мы учились и ученье окончилось маневрами. Наш обожаемый отец государь был нами очень доволен, разблагодарил, назвал нас молодцами и приказал распустить гулять в Петергофский сад и в Александрию, где имеет свою резиденцию летом государь и его семейство. Я пошел в Александрию и неожиданно встретил государя, ехавшего в кабриолете с государыней. Поравнявшись с экипажем я сделал их величествам фронт, сняв фуражку. Государь удостоил, меня словами: "Здравствуй, молодец Павловец". Ответ ной был по форме. Когда экипаж скрылся за кустами, я довольный счастливой встречей пошел к мачте и сетке, где обыкновенно собирались кадеты скакать и лазить на мачту. Это близ дворца в Александрии. В скором времени государь с государыней возвратились с катания и государь, выйдя из дворца на крыльцо, крикнул своим молодецким голосом: "Кадеты, ко мне". Услышав голос нашего дорогого обожаемого царя, все кадеты бросились к монарху и обступили крыльцо. На государе был надет любимый его сюртук лсйб-гвардии Семеновского полка, сюртук был старый, даже в некоторых местах были заплатки. Государь был без фуражки и без галстука, сюртук был расстегнут. Когда мы обступили царя, то увидали на крыльце стол, на котором стояло несколько корзин с спелыми вишням". Государь улыбался и приказал подходить к себе но одному, и каждому кадету давал в рот из собственных рук вишню. Мы все целовали его дорогую ручку. Слезы блестели у нас на глазах: так мы все, были счастливы и тронуты такой милостью и лаской царя. Видя такую отеческую ласку нашего дорогого отца государя, у всякого из нас в сердце что-то дрогнуло, явилась какая то неизмеримая любовь и преданность, готовность посвятить всю свою жизнь ему, нашему благодетелю. Чем мы отблагодарим за такую ласку и милость нашего драгоценного монарха? Через несколько минут появилась государыня императрица. Я, получив от государя вишню, стоял на крыльце близ ступенек лестницы, где толпились кадеты; среди толпы пройти было трудно. Императрица, проходя мимо меня, желая сойти с лестницы в сад, пожаловала мне свою ручку, чтобы я помог ей сойти вниз с лестницы. Это обстоятельство опять привело меня в какой-то неописанный восторг. Я подумал, за что это судьба сегодня балует меня? Когда я свел государыню с лестницы за левую ручку, она меня поблагодарила. сказав "merci, mon enfant" ["спасибо, дитя мое" (фр.)], и потрепала меня по щеке.

17-го июля нас всех кадет водили в нижний Петергофский сад к фонтану Самсон, для взятия штурмом каскада. Эта потеха представляла взятие штурмом крепости Каскад. Ставили нас колонной левым флангом к бассейну фонтана Самсона, а впереди нас возвышалась каменная лестница с высокими 7-ю ступенями. С самого верху этой лестницы бежит обильной струей вода и обливает все ступени лестницы. По этим ступеням надо было влезать наверх. Государь, государыня и вся царская фамилия располагались наверху на площадке близ Верхнего дворца, где был, поставлен стол с подарками пли призами, которые раздавались самой государыней тем из кадет, которые влезали первыми. Шесть человек, получивших подарки, целовали ручку царицы. Я получил яшмовую печатку. - Подарки эти приготовлялись на Петергофской гранильной фабрике из разных сибирских камней яшмы: печатки, кольца и другие предметы. Директором этой фабрики ваш старый финляндский товарищ, действительный статский советник Козин. - Чтобы влезать на водяную крепость, надо было ожидать команды. По команде самого государя "ура!" все бросаются к лестнице каскада и с криком "ура!" влезают на крепость. Когда окончилась эта потеха, и нас повели обратно в лагерь, все мокрые в одежде идя мимо каналов, устроенных для фонтанов, кадеты опять бросались в воду и плавали, продолжая купаться.

Часто приезжал государь в лагерь, чтобы видеть всех кадет. Обыкновенно приезд государя оглашался криком дежурных: "все на линию" и тогда все летали с восторгом и счастьем увидеть нашего обожаемого отца-благодетеля. В один из воскресных дней посетил государь наш лагерь, в это время многие из родных и родителей кадет были в лагере. Государь, поздоровавшись с кадетами 1-го кадетского корпуса, увидал несколько частных лиц, стоявших впереди линии. Приветствуя посторонних лиц, он обратил свое внимание на одного отставного Семеновского офицера, который стоял без шапки, имея шинель, сложенную па левой руке. Тотчас спросил его фамилию. - Услыша знакомое имя, государь вспомнит., что офицер этот был командиром роты лейб-гвардии Семеновского полка в то время, когда государь, будучи великим князем, командовал этим полком. Император, оставив свою шинель в коляске, вышел из экипажа, обнял отставного старика Семеновца и, расцеловав его, сказал "здравствуй, старый товарищ", посадил его с собой в коляску и увез во дворец. Вот мой родной дорогой папочка все, что у нас делается в корпусе и в лагерях и как нас балует наш общий отец, царь и благодетель.

Еще скажу вам, что я получил письмо от дяденьки Ивана Максимовича Марина; он пишет, что возьмет меня после лагерей к себе в отпуск. Он с тетенькой будут жить в селе Пулкове близ Царского Села, где обыкновенно стоит 1-й батальон Семеновского полка, которые он командует. Деньги, которые вы мне прислали, дорогой мой папичка, я все истратил, и еще задолжал разным разносчикам и корпусному булочнику Степану, за пеклеванники с маслом и молоко. Должен я 5 рублей. Сильно пристают и больше на книжку не дают. Прошу вас, родной мой, не гневайтесь па меня, что я так много задолжал. Пришлите: надо расплатиться. Обнимаю вас, родной мой, да хранит вас Бог! Молюсь за вас и прошу вашего благословения. Любящий сын ваш и друг Александр Марин.


Максим Григорьевич Власов.
атаман войска Донского
(фрагмент из воспоминаний)

Во время печатания очерков жизни и деятельности атаманов войска Донского, Иловайского и Кутейникова [См. биографические очерки: "А.К. Денисов", "А.В. Иловайский" и "Е. Кутейников" в "Русской Старине" изд. 1874 г., т. XI, стр. 1 - 45; 379 - 410; 601 - 641 и изд. 1875 г., т. ХII, стр. 27 - 49; 237 - 271; 457 - 480; 701 - 718 и т. XIII], мы получили с Дона, от г. N., предлагаемый биографический очерк следующего за упомянутыми лицами донского атамана, генерала от кавалерии Максима Григорьевича Власова. К очерку этому приложены весьма интересные записки, веденные бывшим при атамане Власове по особым поручением, полковником А.Ал. Поповым . Все это, вместе, дополняет тридцатилетний период деятельности главных начальников войска Донского (1818 - 1848) и редакция "Русской Старины" считает долгом принести г-ну N. глубокую благодарность за доставленные им сведения. Ред.

I.

В то время, когда сенаторы Княжнин и Болгарский, обнародывая в войске донском новое "Войсковое Положение", увидели несостоятельность атамана Кутейникова для подъятия труда к успешному приведению этого "Положения" в действие и представляли высшему правительству о необходимости назначения более энергического атамана, ген.-лейт. Максим Григорьевич Власов, по званию походного атамана донских полков действующей армии, находился в Варшаве.

Израненный, 68-летний воин, не рассчитывал уже ни на какое новое служебное поприще для себя, когда, в конце января 1836 года, получил высочайшее повеление немедленно прибыть в Петербург. Не зная причины вызова, он терялся в догадках о ней и пришел к убеждению, что вероятно, при введении в дело нового "Положения", встретилось какое-либо затруднение, вызывающее необходимость совещания с опытными уроженцами Дона, и что для этого требуется в столицу он и еще кто-либо из известных донских жителей.

5-го февраля 1836 г. Власов прибыл в Петербург и на другой же день был принять Государем. Прием этот так описан со слов Власова:

Государь встретил его очень милостиво и сказал:

- "Я боялся за тебя; морозы, снега, дорога тяжела, а раны твои еще тяжелее [7-го февраля 1831 г., в деле с польскими мятежниками, Власову раздроблена челюсть, нанесено семь сабельных ран в голову и две пикою в бок]. Я хочу дать тебе новое назначение. Знаю, что ты любишь меня и потому не откажешься от новых трудов. Я назначаю тебя наказным атаманом, на Дон, вместо Кутейникова. Теперь там много дола, а Кутейников слаб,- хил и болен. Я дал новый закон казакам и надеялся, что он упрочит их благосостояние, что его примут с радостью, с благодарностью, а вышло другое: его приняли холодно. Разве не сами донцы составляли его? Ваши же опытные люди сидели в комитете, они для себя должны были заботиться. Я только утвердил, что они написали, и думал, что утверждаю счастие края! Ведь новое положение не в один день составлено, не в попыхах, - было время размыслить, рассудить. Да я и сам вникнул в него; скажу по совести, что считаю его благодетельным, тем больше, что и казачество в нем не изменяется: целая Россия управляется одними правилами, а у вас остаются свои; как деды ваши жили, так и вы будете жить; та же казацкая свобода, та же степная жизнь. Чего ж хотеть?.. Когда сенаторы обнародывали закон, то при этом было три-четыре генерала ваших, и то только те, которых служба удерживала в Черкаске, а у вас их до 30-ти. Отчего не был Денисов, Сысоев, Иловайские? Отчего не были другие? И дворян ваших почти никого не было. Узнай, отчего они не были и напиши мне. Они забыли, что я все сделал им, - все... а крестьяне их - откуда они? приписанные беглецы от русских помещиков... ведь я же не забрал их в казну; за ними оставил..."

Власов стал уверять Государя, что новое положение принято радостно и с сердечною благодарностию, что хотя он и не был теперь на Дону, но получал письма,-офицеры и казаки, служащие в армии, также имели письма оттуда: все уверяют, что на Дону радуются, что там поздравляют друг друга с новым, давно и нетерпеливо ожиданным законом.

Государь на это сказал: "Это казаки, а не дворяне. Я посылаю тебя туда потому, что надеюсь на тебя и у тебя нет там ни родства, ни кумовства!"

Отпуская от себя атамана, Государь сказал: "повидайся с военным министром: он скажет тебе, чего я хочу от войска донского и от твоего управление им".

8-го февраля Власов обедал у военного министра.

Чернышев, совершивши с Власовым все походы свои в 1812, 1813 и 1814 годах, оказывал теперь Власову самое приятельское внимание, много говорил о походах 1813 года, - был весел, - вспоминал малейшие подробности событий, особенно дело при Гальберштадте и ночную экспедицию под Кассель, смеялся бегству иеронима, напоминал, что оно было так поспешно, что экс-король не мог даже схватить развернутых на письменном столе его планов, бумаг и двух собственноручных записок Наполеона, которые были важны для операций союзных армий.

После обеда Чернышев пригласил Власова в кабинет. Предмет разговора их был-предстоящее управление войском.

Граф повторял тоже самое, что говорил Государь, обвинял Кутейникова в мелочности, в странном ярме, которое он носит от Марьи Васильевны (его супруги), в непостижимом доверии его к дежурному штаб-офицеру.

- "Это второй том г-на Ш.", говорил Чернышев, "но переплет так не хорош, что один только Кутейников может брать его в руки: надобно тебе уничтожить всю гадкую закваску в кабинете Кутейникова. У него не люди, а какие-то уроды из времен крючкодейства. Атаман нынешний - не прежний атаман; от нынешнего атамана государь требует современного взгляда на вещи. Дух казачества важная вещь: будь поборником его, рубись за него перьями, как рубился саблею с неприятелем; но изгони с Дона подъячество: на сцене Донской должна быть пика, а не перо. Государь всегда не доволен, когда ему докладывают какую-нибудь донскую бумагу: в ней непременно все пахнет крючкодейством, подьяческими увертками... Государь то и дело говорит: "пропал Дон, запишут его и замарают чернилами!" Государь даже не доволен, когда слышит, что у казаков переменяются их патриархальные обычаи, - что и у них начинает вводиться щепетильное подражание пустой жизни помещиков русских. Государь говорит, что это-то и погубит казачество. Да и какой народ удержался, когда начал обезьянничать?"

11-го февраля, утром, Чернышев пригласил к себе Власова, поздравил его с монаршею милостию - с арендою на 12 лет, и долго говорил с ним о делах войска донского. Между прочим ему приказано:

1) Привести в гласность все войсковые капиталы.

2) Привести в гласность все дела в Войсковых и Окружных присутственных местах.

3) Привести в гласность все источники доходов войсковых и подумать об их увеличении.

4) Озаботиться дать казакам прежний воинственный дух, который теперь вовсе утрачен.

5) Подумать об устройстве путей по войску. ("Это степи и без признаков оседлой жизни", заметил Чернышев").

6) Указать и растолковать казакам всю благодетельность нового закона. ("Это особенно должно занять тебя", сказал Чернышев", и ты позаботься о том со всем уменьем своим и знанием обычаев и характера народного").

7) Сказать архиерею, чтобы он внушал всем своим ораторам: учить и с кафедры тому, чем отличались в старину деды и отцы нынешних казаков. Целью должно быть, кроме благочестия, самоотвержение на пользу престола и молодечество казачье. Об этом надобно внушать и всем учителям в народных училищах. ("Они первые проводники электричества народности", прибавил Чернышев).

8) Стараться, чтобы все управление, все власти и лица, владеющие началом, обходились с казаками в духе древней простоты, с уважением к летам... надобно, чтобы патриархальность была главною чертою всех стремлений донского начальства. Этого хочет государь, этого должно хотеть всякому, кто желает добра своему отечеству. ("Ученых уже и у вас много; надобно желать побольше старинной доброты, да старинной простоты").

13-го февраля атамана потребовал Государь и спросил его: не нужно ли сделать каких-либо перемен по вооружению казаков?

- "Ты хорошо знаешь эту часть", сказал Государь, "кажется у них все оружие не единообразное. Я заметил это в Калише; разнокалиберность бросается в глаза!"

Атаман ответил, что теперешнее вооружение очень достаточное, - что у казаков именно не должно требовать строгого единства в форме, а в вооружении особенно, потому что часто, и по большей части, сын и внук служат с отцовским, или с дедовским оружием; что это дает казакам особый, им только свойственный характер, а отцовское ружье, да дедовская сабля, воспламеняют дух молодежи к подражанию им на поле брани.

Государь еще спросил: "хорошо ли соблюдаются породы донских лошадей?"

Атаман отозвался, что эта часть запущена. Государь пожалел о небрежении войскового начальства. - "Да знают ли они, ваши правители, что казак и конь его, это наши центавры. Конь-душа казака! Конь казака должен быть вполне пригодным для казачьей службы! Я боюсь, что пренебрегая этим важным предметом, у меня, чего смотри, и казаков не будет! Позаботься всячески сохранить породу донских лошадей; надобно заимствовать эту породу от горских, от киргизских: с одной стороны горы, с другой степи-хорошее ручательство в требуемой для казаков породе лошадей".

Вечером того же 13-го февраля атаман был у военного министра. Он повторял слова государя и много говорил о том, что в последнюю войну с турками лошади у казаков были уже не те землееды (это собственное его слово), каких видели у них в отечественную войну.

- "Да и в Петербурге, у лейб-казаков и атаманцев, все какие-то уроды - ни донские, ни заводские. Ведь, конечно, в гвардию выбирают и лошадей лучших; но если и у ней лошади дрянь, то стало быть донская порода положительно уничтожается!"

Чернышев много говорил еще о скорейшем обмежевании донских станичных юртов и помещичьих имений, "что это откроет новые источники доходов, что это даст казакам им принадлежащее довольствие, что это ограничит помещиков, этих феодалов Дона [Собственные слова Чернышева], которые привыкли видеть во всем, и в народе и в войсковых землях, своих вассалов и свои лены".

16-го февраля, утром, атаман откланивался императору.

Государь сказал: "кланяйся донцам! Скажи им, что я люблю их, что я не переставал думать о них, как отец о детях. Скажи им, что давши им закон, могущий создать их благо и счастие, я, взаимно, жду от них непоколебимой преданности и готовности, по моему слову, защищать где нужно и мои права и права нашего общего отечества! Скажи им, что деды их, что их отцы были молодцами-богатырями; надеюсь, что и они пойдут по их дороге!"


Из Записок графа А.Х. Бенкендорфа

Зима 1837 года была в Петербурге менее обыкновенного шумна. На праздниках и балах отозвалось еще не совсем восстановившееся здоровье государя, и все гласно выражали единодушное желание, чтобы он по долее берег себя, как единственный оплот благоденствия России и вместе как страшилище для всех народных волнений.

2-го марта, присутствуя в заседании комитета министров, я вдруг почувствовал себя так дурно, что едва доехал оттуда к себе и тотчас слег в постель; жены и детей моих я не застал дома, и когда они вернулись, на мне уже не было лица. Послали за моим доктором, но он сам лежал больной, и тогда пригласили Арендта. Он подал надежду, что не далее как в несколько дней поставит меня опять на ноги; но я отвечал, что он ошибается, и что я чувствую себя чрезвычайно дурно, хотя и не могу растолковать, чем страдаю. На следующее утро я пригласил к себе графа Орлова и просил его взять на себя исполнение важнейших дел, какие могли бы случиться по моему управлению, и едва успел отдать соответственные тому приказания начальникам подведомственных мне частей, как ослаб до такой степени, что жизнь моя уже висела на волоске.

Узнав об опасном моем положении, государь тотчас ко мне приехал; но, чтобы не напугать меня, показал вид, будто бы целью его приезда было только переговорить со мною о некоторых делах; выходя же, накрепко запретил моим директорам вести со мною деловой разговор и даже входить ко мне, а моего зятя, князя Белосельского, послал за другим еще доктором, так что с моим, между тем оправившимся, и с двумя, которых привез еще Арендт, этих господ вышло пятеро. При виде такого многолюдного консилиума и всего, что вокруг меня происходило, я догадался, что нахожусь в отчаянном положении; но почти ни на минуту не лишался памяти и не ощущал беспокойства, свойственного умирающим. Меня трогало до слез попечение обо мне всех окружавших; но положение мое, несмотря на многократные посещения врачей, нисколько не улучшалось. Государь имел терпение внимательно следить за их прениями, происходившими за две комнаты от той, где я лежал, и всячески оживлял их. Меня облепили испанскими мухами, горчишниками, пиявками, заставляли глотать почти ежеминутно Бог знает какие микстуры, и я всему этому повиновался с покорностью ребенка.

Наконец, спустя десять дней, опасность как будто бы миновала; но вторичный приступ болезни - последствие слишком шумного выражения радости близких ко мне - еще более приблизил меня к могиле . Тогда государь, заезжавший ко мне каждое утро, а не редко и по вечерам, еще строже запретил кого-нибудь ко мне впускать; сам же он продолжал почасту сидеть у моей постели, рассказывать о таких новостях, которые, по его мнению, могли меня развлекать без обременения моих умственных сил, в особенности же об участии, которое возбудила моя болезнь во всех сословиях, и о письмах, полученных по случаю ее из разных городов. Это общее участие превзошло все самые тщеславные мои надежды; дом мой сделался местом сборища для бедных и для богатых, для знатных и для людей, совершенно независимых по своему положению, для дам высшего общества, как и для простых мещанок: все хотели знать, что со мною делается; лестница была уставлена людьми, присылавшимися от своих господ, а улица перед домом - толпами народа, приходившими наведываться о моем здоровье.

Государь, выходя от меня, лично удостаивал передавать им самые свежие вести.

В православных церквах просили священников молиться за меня; такие же молитвы произносились в лютеранских и армянских церквах, даже в магометанских мечетях и еврейских синагогах.

Наконец, монархи прусский, австрийский и шведский, равно как и высшее общество их столиц, осыпали меня лестными знаками своего внимания.

Словом, я имел счастье заживо услышать себе похвальное надгробное слово, и это слово, величайшая награда, какой может удостоиться человек на земле, состояло в слезах и сожалениях бедных, сирых, неведомых, в общем всех соболезновании и особенно в живом участии моего царя, который своим сокрушением и нежными заботами являл мне лучший и высший знак своего милостивого благорасположения. При той должности, которую я занимал, это служило, конечно, самым блестящим отчетом за 11-летнее мое управление, и думаю, что я был едва ли не первый из всех начальников тайной полиции, которого смерти страшились и которого не преследовали на краю гроба ни одною жалобою. Эта болезнь была для меня истинным торжеством, подобного которому еще не испытывал никто из наших сановников. Двое из моих товарищей, стоявшие на высших ступенях службы и никогда не скрывавшие ненависти своей к моему месту, к которой, быть может, немного примешивалась и зависть к моему значению у престола, оба сказали мне, что кладут оружие перед этим единодушным сочувствием публики, и с тех пор оказывали мне постоянную приязнь.

Но более всех наслаждался этим торжеством государь, видевший в нем одобрение своего выбора и той твердости, с которою он поддерживал меня и мое место против всех зложелательных внушений.

Недели через три, когда меня перенесли из спальной в залу, в которой я лежал еще на диване в халате, почтила меня посещением наша ангел-императрица, и наследник цесаревич удостаивал наведываться ко мне не один раз.

Мало-помалу, с течением времени, опасность миновала; но выздоровление шло чрезвычайно медленно, и, что главное, не возвращались силы. Врачи настаивали на поездке в чужие края, но я решительно объявил, что поеду только в любезный мой Фалль. Государь, располагая предпринять в конце июля продолжительное путешествие на юг империи и в Закавказье и непременно желая иметь меня с собою, твердил мне беспрестанно о принятии всевозможных мер и предосторожностей в течение лета, чтобы быть в силах ему сопутствовать.

Наконец, 12-го мая, подвезли меня к казенному пароходу, на котором я должен был совершить мой переезд морем. Вся английская набережная была усыпана зрителями и лицами, собравшимися взглянуть на меня и пожелать мне доброго пути. Эти проводы были для меня очень трогательны, но истощили мои последние силы. Многие знакомые и даже люди посторонние провожали меня до Кронштадта.

Так как петербургские мои врачи находили, что воздух Фалля, по возвышенности положения моего имения, может в первые дни быть для меня вреден, то государь приказал, чтобы на эти дни приготовили мне в Ревеле его Екатеринтальский дворец. Когда меня привезли туда, там уже ждал фельдъегерь, присланный от его величества осведомиться, как я совершил морское мое путешествие.

В Фалле силы мои стали видимо возвращаться, и через несколько недель мне уже позволялось бродить, хотя все еще с большою осторожностью, по бесподобным моим рощам и садам. Это был еще первый совершенный покой, которым дано было мне наслаждаться после 38-ми лет деятельной службы. Я сбирался возвратиться в Петербург к 25-му июня, дню рождения государя, но он положительно мне это запретил, требуя, чтобы я приехал, как и прежде предполагалось, в конце июля. Почти ежедневно его величество присылал ко мне нарочного курьера, и его письма сохраняются в Фалле, как драгоценное доказательство монаршего ко мне благоволения.

12-го июля, я оставил Фалль и, чтобы испытать мои силы, проехал до Петербурга не останавливаясь. Императорская фамилия была на маневрах в Красном Селе, куда и я отправился. Императрица, увидев меня с балкона своего дворца, позвала к себе, а, несколько минут спустя, вошел государь и заключил меня в свои объятия. Мы ушли к нему в кабинет, и он стал расспрашивать о моем здоровье; я с сокрушенным сердцем принужден был сознаться, что мои силы еще не позволяют думать о дальней и утомительной поездке, и что вместо какой-нибудь пользы от меня могли бы последовать в ней лишь хлопоты и остановка. Он велел позвать Арендта, который объявил, что такое путешествие убьет меня, и что мне необходимо еще несколько месяцев покоя. Государь разделял и сам это мнение и милостиво изъявил сожаление свое о том, что не может взять меня с собою. Решено было, что в путешествии мое место заступит граф Орлов. Он находился в то время в Лондоне, куда послан был поздравить молодую королеву Викторио с восшествием ее на престол; но его вскоре ждали обратно. Я с моей стороны поехал в Петербург осмотреться в моих канцеляриях, уже целые пять месяцев мною заброшенных, и вступил в исправление обычной моей должности.

31-го июля императрица отправилась в Москву, где ее ожидал цесаревич, уже возвратившийся из Сибири. Государь в тот же день поехал через Псков, Динабург, Ковно, Вильно, Бобруйск и Киев в Вознесенск, где впоследствии соединились с ним императрица и цесаревич, а я вернулся в Фалль, горюя о том, что мне не удастся быть с его величеством в Грузии, где я впервые начал боевую службу, и в Земле Войска Донского, посреди которого оставалось еще столько храбрецов, моих сотоварищей на поле битв.

Императрица на пути своем из Москвы в Вознесенск посетила Воронеже и остановилась прямо у собора, в котором почивают мощи святителя Митрофания; вечером она с великою княжною Мариею Николаевною и князем Волконским вторично посетила собор, где провела целый час в уединенной молитве, и наконец, на следующее утро, перед самым своим выездом, снова туда заехала. Весть об этом благочестивом поклонении императрицы новопрославленному святителю разнеслась по всем концам России и исполнила радости сердца всего православного ее населения.

В конце сентября я возвратился из Фалля, чтобы снарядить в путь великих княжен Ольгу и Александру Николаевн и трех младших великих князей. Они ехали в Москву для встречи там сначала их августейшей родительницы, а потом родителя. Все это юное поколение жило в Царском Селе и приняло меня с тою радостью, с какою молодость всегда приветствует весть о всякой поездке. Мы отправились вместе и спокойно ехали до Москвы целых шесть суток. Для меня такой образ путешествия был совершенною новостью. Тремя днями после нас прибыла в Кремлевский дворец и императрица.

При дворе в это время крайне беспокоились о государе, зная, что он за Кавказом, откуда обратный путь его лежал через горы, обитаемые неприязненным нам населением. Один я, которому были известны нравы этих горцев, их благоговение к имени русского царя, никогда не обвиняемого ими в злоупотреблениях или строгости его чиновников и, напротив, составляющего единственную их надежду на лучшую будущность, - один я утверждал, что жизнь государя безопаснее между этими полудикими племенами, чем была бы в образованных странах Европы, где демагогия уже полвека как подрыла уважение к коронованным главам и готова посягнуть на того, который один могущественною своею рукою охраняет и троны и спокойствие народов.

Предвиденье мое оправдалось, 28-го октября, вечером, государь благополучно прибыл в Москву вместе с августейшим своим наследником.

Государь принял меня необыкновенно милостиво и ласково, говоря, что он, несмотря на всю заботливость о нем графа Орлова, на каждом шагу чувствовал мое отсутствие. Потом его величество велел мне быть у него на следующее утро вместе с великим князем наследником и военным министром, графом Чернышевым. В это утро, в продолжение трех часов, потом опять вечером с 7-ми до 9-ти и наконец еще на следующий день утром, от 8-ми до 11-ти, он рассказал нам всю свою поездку, день за днем, с необыкновенною ясностью, точностью и подробностью.

Возвратившись к себе я поспешил положить его рассказ на бумагу. Вот, но только в кратком очерке, сущность слышанного мною в продолжение этих восьми часов. Я ввожу здесь государя в первом лице, как будто бы рассказ был им самим записан.

"Я остановился, за две версты не доезжая Пскова, чтобы осмотреть строящиеся тут, вблизи шоссе, прекрасные здания полковых штабов 2-й гренадерской дивизии, а в самом Пскове осматривал городскую больницу, тюремный замок, полубатальон военных кантонистов, гимназии с принадлежащим к ней пансионом и четыре батальона 1-й пехотной дивизии.

"В Динабург, куда мы приехали 2-го августа в 6 часов вечера, я, кроме 2-й пахотной дивизии и гренадерского саперного батальона, подробно осмотрел вновь построенный арсенал, провиантские магазины и крепостные работы. Все идет там прекрасно; но весенние разливы еще продолжают много портить, а укрепление песчаного грунта валов потребует еще немало издержек и трудов. Шоссе, выходящее из тет-де-пона, бесподобно и много красит местность.

"В Ковно мы прибыли 4-го августа в 2 часа утра, и я сделал маневры собранному там 1-му корпусу, которым остался очень доволен. Окрестности Ковна представляют превосходную местность для смотров и учений, довольно притом обширную и разнообразную, на которой можно маневрировать в продолжение целых суток.

"Тут случилось происшествие, очень меня огорчившее, а все-таки прекрасное. Маневры заключились штурмом города, и голова колонны, под командою дивизионного начальника Мандерштерна, остановилась на самом берегу Немана, от которого паромы, чтобы придать всему больше сходства с настоящею войною, отведены были к противоположному берегу. Проезжая мимо этого отряда, я сказал в шутку: "Ну, что ж, только-то! Чего вы тут ждете?". И вдруг Мандерштерн, приняв сказанное мною за приказание, дал лошади шпоры и исчез в глубине реки, а за ним бросилась и вся первая рота. С большим трудом вытащили его из воды; к счастью, никто не утонул; но бедняк Мандерштерн, уже без того страдавши от старых ран, схватил жестокую горячку. На другой день я пошел к нему, чтобы осведомиться о его здоровье и попенять за то, что он принял мои слова за серьезные. Позднейшие известия о нем, благодаря Богу, совершенно успокоительны; но эта черта показывает человека!

"Оставив Ковно 9-го числа, осмотрев по пути бывшую греко-униатскую, а теперь нашу православную Почаевскую лавру, я въехал в Вильну в 10 часов вечера. Все улицы были наполнены народом, принявшим меня с изъявлениями большой радости; это-вещь, которая не приказывается и которая все-таки хороша, хотя я не слишком рассчитываю на привязанность ко мне этих молодцов. Благодаря Генерал-губернатору, князю Долгорукову, город много выиграл относительно опрятности и вида довольства.

"Утром рано, помолясь в соборе, я зашел в католический кафедральный собор, где ждали меня ксендзы с крестом и святою водою, а потом смотрел два батальона егерского князя Кутузова полка. Цитадель совершенно господствует над городом, и мы поступили очень хорошо, поставив ее здесь, на случай если бы этим господам вздумалось опять зашалить.

"По осмотре военного госпиталя, я принял гражданских и военных начальников, дворянство и духовенство. Католическому архиерею я внушил строгим тоном, как важны его обязанности, и как духовенство должно подавать собою прихожанам пример доброй нравственности и преданности правительству. С дворянами я говорил и о прошедшем и о том, что будущее в их руках, и что оно зависит от их покорности и удаления от себя нелепых надежд на национальную самобытность, возбуждаемых, к собственной их гибели, преступными безумцами. Очень знаю тайные об этом мысли местных дворян, но были бы они только спокойны, а остальное придет, вероятно, с следующим поколением.

"Видел я также бывший университет, преобразованный теперь в медико-хирургическую академию, и нашел, что воспитанники имеют надлежащий вид и сделали большие успехи в русском языке. Директор отлично ведет свое дело. Наконец, осматривал я еще о гимназии, больницу сестер милосердия, римско-католическую духовную академию, благородный пансион и богоугодные заведения: все хорошо и в порядке.

Был приготовлен парадный бал, и все чрезвычайно желали, чтобы я на нем присутствовал и тем явил как бы забвение всего прошлого; но мне показалось, что после всех наделанных ими гадостей это еще слишком рано. Дамы, собиравшиеся соблазнить меня, очень огорчились моим отказом; но я должен сказать, что вообще принимали меня в городе с улыбающимися лицами, и народ при всех моих выездах усердно вокруг меня толпился.

Посли обида я отправился в Бобруйск через Минск, где остановился только у собора. Этот город нисколько не украшается и по-прежнему скучен и беден.

"До Бобруйска мы добрались поздно ночью. Утром 12-го августа я смотрел 5-ю пехотную дивизию и крепостные работы. И здесь, и в Динабурге я всегда любуюсь ими с особенным удовольствием; все мною посаженное уже разрослось в огромные деревья, особенно итальянские тополи. Госпиталь меня взбесил. Представьте себе, что чиновники заняли для себя лучшую часть здания, и то, что предназначалось для больных, обращено в залы г.г. смотрителя и докторов. За то я коменданта посадил на гауптвахту, смотрителя отрешил от должности и все отделал по-своему.

"На следующий день, по осмотре двух саперных батальонов и временного госпиталя, мы, отстояв обедню в лагере, пустились в Чернигов, где я только зашел в собор, и 14-го августа в 9 часов вечера вышли у Печерской лавры в Киеве.

"Я побранил графа Гурьева, который вместо того, чтобы встретить перед лаврою, дожидался у отведенной для меня квартиры, на правом фланге почетного караула. Мой выговор ему не полюбился, но он был заслуженный. Поутру я смотрел 3-й корпус, который вполне меня удовлетворил, слушал обедню в лавре, посетил возобновленный Софийский собор, был в Михайловском Златоверховском монастыре и объехал город. Последний улучшается с каждым годом, и надо отдать справедливость графу Левашову, в управление которого было пропасть сделано к его украшению. Арсенал, богато всем снабженный, есть, конечно, одно из красивейших зданий в своем роде.


"16-го августа, я делал маневры 3-му корпусу и обозревал работы по возведению крепости, которая заключит в себя весь Киев, для охранении тамошних огромных военных запасов. Работы подвигаются, но медленно, за встречающимися на каждом шагу местными препятствиями; строят хорошо, и открытый мною камень лучше мрамора. Работа по постройке постоянного моста через Днепр представляет большие трудности и будет стоить громадных сумм; но нечего делать: это предмет первостепенной важности.

"Военные госпитали я нашел в отличном состоянии; университет развивается; число студентов возрастает, и русский язык идет успешно; но случаются еще глупые польские выходки. У нескольких студентов нашли пасквильные стишонки, и хотя этому ребячеству не придали очень справедливо большей важности, чем оно заслуживало, однако надо держать ухо востро. Попечитель хороший человек, но не довольно энергический; я приказал написать Уварову (министру народного просвещения), чтобы он приехал сюда лично на все взглянуть и дать всему должное направление. Впрочем у студентов порядочный вид; они смотрели на меня с удовольствием, и многие из них русеют, что не слишком нравится некоторым из родителей.

"После обеда, поклонясь снятым мощам в пещерах, я отправился в Вознесенск, куда прибыл 17-го августа, в 11-ть часов ночи, к общему удивлению, потому что меня ждали пятью днями позже; зато и приехал я первый из всех".

Прерву на минуту рассказ государя, чтобы объяснить цель его приезда в Вознесенск. На огромной тамошней равнине, орошаемой Бугом, предназначен был сбор колоссальных масс кавалерии. 1-й, 2-й и 3-й кавалерийские корпуса, сводный корпус из двух дивизий, принадлежавших к пехотным корпусам, дивизия 40 эскадронов, образованных из бессрочно-отпускных восьми соседних губерний, и резервные эскадроны всей кавалерии собраны и расположены были с принадлежащею к ним артиллериею в окрестностях Вознесенска.

К кавалерии еще присоединились 12 резервных батальонов 5-го корпуса и 16 батальонов с 3-мя батареями артиллерии, составленных из бессрочных тех же восьми губерний.

Неусыпными трудами графа Витга местечко Вознесенск, дотоле лишь штаб-квартира одного из кирасирских полков, было менее, чем в год, превращено в настоящий город, с дворцом для царской фамилии, обширным садом, театром, около двух десятков больших домов для знатных особ и до полутораста меньших для свиты и для приглашенных на этот смотр генералов и офицеров. Тут было соединено все, что только могло потребоваться для комфорта и даже для утонченной роскоши. Меблировка дворца представляла образец лучшего вкуса, и из Одессы и Киева были выписаны торговцы всех родов и лучшие рестораторы. Для гостей было приготовлено до 200 экипажей и 400 верховых лошадей. Прибавлю, что все здания были каменные и построены чрезвычайно прочно. Все имело вид настоящего волшебства!

Зрителями явились в Вознесенск: из своих, кроме императрицы, наследника, великого князя Михаила Павловича с супругою и великой княжны Марии Николаевны, множество корпусных и дивизионных командиров из всей армии, несколько гвардейских генералов и почти все генерал- и флигель-адъютанты; из иностранцев": австрийский эрцгерцог Иоганн; прусские принцы Август и Адальберт; принц Фридрих Виртембергский; герцог Бернгард Веймарски с своим сыном; герцог Лейхтенбергеюй из Баварии; австрийский посол, граф Фикельмон, и генералы австрийские: князь Виндишгрец и Гаммерштейн с 24-мя офицерами, и прусские: Натцмер и Бирнер с 8-ю офицерами, английский генерал Арбутнот, два датских офицера и от султана Мушир-Ахметъ-паша с 6-ю офицерами.

Все эти господа приезжали постепенно, и для них всех достало помещений, экипажей и лошадей.

Этот огромный военный сбор сильно занял чужестранные журналы и навел беспокойство на кабинеты парижский и лондонский, при вечной их подозрительности к России. Австрия и Пруссия, хотя им ближе были известны планы нашего правительства, тоже, однако, остались не совсем довольны показом с нашей стороны таких сил и, в завистливости своей, всячески старались уверить и себя и других, что тут гораздо менее войска, чем утверждают, и что притом оно дурно обучено.

Одна Турция, вполне доверяя императору Николаю, как своему благодетелю и спасителю, не обнаруживала никакого неудовольствия против такого чрезвычайного сбора войск близ ее границ, а посол султана, с многочисленною своею свитою, видел для Оттоманской Порты в развитии наших военных сил скорее оплот, нежели какую либо опасность.

"Я не утерпел, - продолжал государь, - чтобы не взглянуть на собранные войска тотчас же по прибытии и на следующее утро был уже среди них. Бесконечная долина казалась нарочно созданною для совокупленич на ней такой огромной силы, и не могу вам выразить, что я чувствовал, подъехав к ней. 350 эскадронов со 144-мя конными орудиями, вытянутые в пять линий, представляли зрелище такое величественное и новое, что первою моею мыслью было возблагодарить вместе с ними Бога! Поразительно было смотреть на громадную массу всадников, обнаживших головы для молитвы. В эту минуту я гордился принадлежать им и быть их начальником. После молебствия войска прошли передо мною церемониальным маршем; все блистало красотою и выправкою: люди, лошади, обмундировка, сбруя, все казалось вылитым по одному образцу. Я вполне наслаждался и виденное тут превзошло мои ожидания. Дух этого войска тоже превосходный, потому что такого блестящего состояние можно достигнуть только ревностным и совокупным усердием начальников и солдата. Они приняли меня с восторгом, выражавшимся на всех липах. Мне уже не было причины сомневаться относительно впечатления, которое этот сбор войск произведет на иностранцев.

"19-го августа, я смотрел пехоту, и она хороша, а батальоны бессрочных -превосходны.

"На другой день я делал маневры всей кавалерии и боялся, что ее числительность меня затруднит, но люди так хорошо выучены, а начальники так внимательны, что все шло в совершенстве.

"После обеда я осматривал госпитали, устроенные по случаю сбора такой массы людей в одном месте; найденный в них порядок не оставлял ничего желать лучшего. Впоследствии было немало больных глазами, от пыли и жары.

"21-го августа, драгунские дивизии и артиллерийские батареи производили в моем присутствии стрельбу в цель. Видно, что они над этим порядочно поработали: мишени были все расстреляны.

"22-го августа, в день моей коронации, я слушал обедню в пехотном лагери, а после обеда мни показывали конские заводы поселенных полков. Кобылы хороши, и есть нисколько замечательных жеребцов; только в породе для кирасир остается еще желать улучшения.

"23-го августа, в 8-мь часов утра, сидя у эрцгерцога Иоганна, я велел ударить тревогу, и менее чем в полчаса все было в строю и под ружьем.

"27-го августа, рано утром я выехал навстречу к императрице, с которою и вернулся в Вознесенск. Нас встретили перед городом, верхами, вес генералы и штаб-офицеры, как из числа гостей, так и принадлежавшие к войскам, расположенным в лагере, что составило огромнейшую свиту. Ночью приехал и старший мой сын, прямо из Сибири. Вы можете себе представить, как я рад был с ним увидеться. Саша много выиграл от этой поездки и совершенно возмужал.

"Жена моя присутствовала при большом параде, который удался еще лучше первого, сделанного мною в виде репетиции. Иностранцы были изумлены красотою и выправкою наших войск, которые могли поспорить с гвардиею, а в отношении к подбору и выездке лошадей еще чуть ли не стояли выше ее. Потом были у нас учения и маневры".

Государь рассказал их во всей подробности и при этом обнаружил удивительную память, передав все их частности.

"Наконец, пришлось расстаться с Вознесенском, где в продолжение двух недель я испытывал одни наслаждения; признаюсь, что расставание с этим прекрасным и добрым войском мне было очень тяжело. Простившись со всеми и поблагодарив графа Витта, который в этом случае выказался истинным волшебником, я 4-го сентября, в полдень, выехал в Николаев, а жена с Мери [Так император Николай всегда называл свою дочь Марию Николаевну] отправились прямо в Одессу.

"В Николаеве я начал с осмотра Минского пехотного полка, который нашел в крайне дурном положении, в таком дурном, что, благодаря Бога, уже давно ничего подобного не видывал. Николаев улучшился, и выстроенные в нем новые здание очень хороши. Госпитали, казармы, гидрографическое депо, штурманское училище, кабинет моделей в адмиралтействе, магазины и мастерские - все это очень меня удовлетворило. На верфи строятся два линейных корабля, один 120-ти, другой 80-ти-пушечный, которые будут бесподобны. При мне спустили три транспортных судна, и потом я присутствовал при посажении на суда двух сотен Азовских казаков, которых повезли на Кавказский берег.

"По прибыли из Николаева в Одессу я 6-го сентября вместе с Сашею и братом Михаилом посетил собор, где жена моя уже была накануне, после чего смотрел на площади два батальона Подольского егерского полка. Они оказались не лучше полка, виденного мною в Николаеве, за что досталось от меня не на шутку генералу Муравьеву [Николай Николаевичу, командовавшему в то время пятым корпусом, вскоре потом оставившему службу, а в последствии потом назначенному главнокомандующим на Кавказе, и взявшему в 1855 году Карс].

"Одесса чрезвычайно украсилась со времени моего последнего в ней пребывания, и меня поразило множество новых, изящных в ней зданий. Не могу не отдать полной справедливости графу Воронцову: он сделал просто чудеса. Я только не скрыл от него, что остался не доволен полицией: она совершенно бездействует, и тотчас видно, что не умеет заставлять себе повиноваться. Вечером город дал нам бал, столько же изысканный и утонченный, как любой в Петербурге.

"7-го сентября, я осмотрел в подробности карантин, которого устройство и порядок изумили иностранцев, и в особенности эрцгерцога Иоганна; это, конечно, одно из лучших заведений в своем роде в целой Европе . Я поблагодарил и наградил карантинных чиновников [Против подчеркнутых слов император Николай написал: ""Fort а tort, ear grace а lenr negligence hut jours apres la peste fut introduite dans la ville et, peu s'en est fallu, dans tout 1'empire" ("совершенно напрасно, ибо из-за их халатности спустя восемь дней холера вошла в город, а затем охватила и всю империю". - фр.)]. Оcмoтpев потом Девичий институт благородных девиц, которым управляет и который показывала мне императрица, я обозрел еще тюремный замок, больницы и арестантскую роту.

"8-е сентября было посвящено осмотру учебных заведений. Ришельевский лицей в превосходном порядке, и науки идут там очень успешно; училища для евреев обоего пола тоже хорошо содержатся.

"9-го сентября, в 11 часов утра, императрица, Мери, наследник и я вместе с нашими гостями отправились на пароходе "Северная Звезда" в Севастополь. В 25-ти милях оттуда мы встретили весь Черноморский флот, вышедший к нам навстречу. Вид был бесподобный. Я велел судам сделать несколько построений, которые заключились общим салютом нашему пароходу, когда на нем взвился императорский флаг.

"10-го сентября, мы ездили в монастырь св. Георгия, выстроенный на отвесной скале над морем, после чего я инспектировал часть пехоты 5-го корпуса, приходящую каждое лето в Севастополь на крепостные работы, и нашел ее столько же слабою по фронтовой части, как и представленную мне в Николаеве и Одессе. Это, поистине, непростительно, и я не думал, что в нашей армии еще существуют подобные войска.

"Работы в гавани, быстро подвигающиеся вперед, можно назвать исполинскими, и они обратят Севастополь в один из первых портов в мире, но еще много остается доделать. Теперь снимают целую каменную гору, чтобы выстроить тут адмиралтейство, казармы и прекрасную церковь. Водопровод для снабжения водою корабельных доков есть также работа гигантская.

"В полдень я проводил мою жену на Северную сторону, откуда она поехала в Бахчисарай, а мы с наследником осмотрели сперва Инкерманскую бухту, - часть того огромного залива, который образует гавань, и в котором было бы место укрыться всем европейским флотам вместе, а потом береговые укрепления. Милости просим теперь сюда англичан, если они хотят разбить себе нос!

"12-го сентября, мы обошли сухопутные и морские госпитали, магазины и адмиралтейские заведения: все это так хорошо, как только позволяют то старые и ветхие здания.

"Утро 13-го сентября я употребил на подробный обзор флота и нашел его в превосходнейшем положении касательно порядка, опрятности и выправки людей, но материальная часть еще отстала от Балтийского; есть суда старые, но экипажи бесподобны.

"Вечером я поехал к жене в Бахчисарай. Находящейся здесь старинный ханский дворец возобновлен в прежнем вкусе, и все убранство для него нарочно выписано из Константинополя. 14-го сентября, мы отправились все вместе на южный Крымский берег и, частью верхом, объехали этот край, прелестный и своими видами, и растительностью. Оконченное нами теперь шоссе - чудо: оно выровняло пропасти и головоломные тропинки превратило в спокойную дорогу, по которой едут в экипажах. Следуя через Артек, Массандру, Ялту и Орианду, мы приехали в очаровательную Алупку графа Воронцова. Его замок еще не окончен, но он будет одною из прекраснейших вилл, какую только можно себе представить.

"Оставив тут у Воронцова мою жену, я сам с сыном в Ялте опять сел на "Северную Звезду", которая повезла нас к азиатским берегам. Ветер, уже и прежде довольно свежий, превратился почти в бурю, и нас ужасно качало. 21-го сентября утром мы, однако же, добрались до Геленджика. Орудия из крепости и из лагеря генерала Вельяминова салютовали императорскому флагу и возвестили наш приезд Кавказским горам, которые еще впервые видели русского монарха. Ветер так волновал море, что мы с большим лишь трудом могли спуститься в шлюпку и причалить к берегу; другая же шлюпка, которая везла наших людей, принуждена была возвратиться к пароходу [Император Николай написал с боку: C'est faux" ("Это ложь" - фр.)].

"Мы отправились прямо в лагерь, где войско ожидало нас под ружьем. Но буря, все еще усиливавшаяся, так свирепствовала, что взводы в буквальном значении шатались то взад, то вперед; знамена держали по три, по четыре человека; даже я . сам, довольно, как вы знаете, сильный, едва мог стоять на ногах и двигаться с места. Следственно о церемониальном марше нельзя было и думать; за всем тем отряд представился прекрасно. Это - старые воины, с воинственным и внушающим доверие видом, и никогда ни одно войско не принимало меня лично с таким восторгом; они заметно наслаждались при виде своего государя.

"Все стихии, по-видимому, вооружились против нас: вода, казалось, рвалась нас поглотить, ветер дул с невыразимою свирепостью, а тут еще в прибавку над Геленджиком вспыхнуло пламя.

"Вельяминов тотчас поскакал на пожар, а за ним поехали мы.


"Горели провиантские магазины, а от них занялось и сено, которого было тут сложено нисколько миллионов пудов. Огонь и дым носились над артиллерийским парком, наполненным порохом и заряженными гранатами. Мы ходили среди этого пламени, а солдаты с величайшим хладнокровием складывали снаряды в свои шинели.

"Нам захотелось есть, но ветер опрокинул и обед и кухню. Вечером я думал вернуться на пароход, но за бурею не представлялось к тому никакой возможности. Надо было поневоле остаться с голодным желудком и пережидать в дрянном, холодном домишке, когда утихнет ветер.

"Я съездил осмотреть госпиталь и навестил генерала Штейбена (Steuben), опасно раненного в одном из последних дел против горцев. Боюсь, что мы потеряем этого храброго офицера. [Je crois qu'il se trompe et que j'ai vu general Steuben а Anapa". (Заметка императора Николая) - Я думаю, он ошибается. Я видел генерала Штейбена в Анапе. (фр)]

"Только на следующий день, в б часов после обеда, можно было возвратиться на пароход, который между тем также подвергался большой опасности. Я был рад, что все это видел и мой сын, которым остался очень доволен при этом случае.

"В 11 часов вечера мы бросили якорь перед Анапою и 24 сентября съехали в эту крепость, где я смотрел гарнизон и госпиталь. В 4 часа после обеда мы уже были в Керчи. Этот город много выигрывает от каботажного судоходства и становится значительным. Новая набережная в нем прекрасна, постоянно производимые раскопки уже открыли много замечательных предметов древности; музей все более и более наполняется, и несколько любопытных вещей будет отправлено в Петербург, между прочим найденная в одной гробнице золотая маска превосходной работы, изображающая женское лицо.

"В Керчи я простился с Сашею. Он направился через Алупку в дальнейшее свое путешествие по России, а я на "Северной Звезде" в Редут-Кале, куда прибыл 27 сентября и где нашел главноуправляющего барона Розена.

"В нескольких верстах за этим гадким, окруженным болотами и нездоровым местечком, меня встретил князь Дадиан, владетель Мингрелш, с многочисленною свитою. Его наружность и наряд были одинаково странны. При местном своем костюме он вздумал нахлобучить себе на голову нашу генеральскую шляпу.

"На ночлег мы прибыли в селение Зугдиды, где приготовлено было для меня помещение во дворце того же князя Дадиана, в большой зале, разделенной красивыми занавесками на спальню и кабинет. Нас приняла княгиня, жена владетеля, огромная и дюжая, на которую стоить только посмотреть, чтобы увериться, что распоряжается всем она, а не тщедушный ее супруг.

"Княгиня, впрочем, достойная женщина, оказавшая нам большие услуги в последнюю войну против турок, так что без нее, может статься, поколебалась бы верность к России ее мужа, на которого действовали и Оттоманская Порта своими прельщениями и некоторые из его придворных коварными советами. [Подчеркнутые слова замараны императором Николаем и против них написано: "C'est faux" (это ложь - фр.), "C'est du roman" (это из романа - фр.)] Мингрельское дворянство приготовило для меня почетный караул, замечательный по нарядам и красоте людей. Они все показали мне большое усердие и преданность, которые в этих племенах не могут быть притворными, и приняли меня с добрым русским "ура".

"На другой день князь Дадиан со всею его свитою проводил нас до своих границ, где ожидал меня управляющий Имеретиею с своими князьями и дворянами, которые в Кутаиси составили мой почетный караул. Их наряды и вообще вся обстановка переносили меня в сказочный мир тысячи и одной ночи.

"29 сентября, рано утром, после представления мне имеретинского архиепископа Софрония, митрополита Давида и разных местных мелких владельцев, я осмотрел госпиталь, уездное училище и казармы 10 линейного Черноморского батальона, а в 10 часов пустился в дальнейший путь, в сопровождении всех этих князьков и дворян, ехавших за мною до границы Грузии.

"На Молицком посте, где я ночевал, ждали грузинский гражданский губернатор и предводитель дворянства с князьями и дворянами и с окрестными почетными старшинами. Вся дорога от Редут-Кале до Молицкого поста, по которой в прежнее время можно было пробираться с трудом только пешеходу, вновь устроена стараниями барона Розена и, представляя совершенно удобный проезд для экипажей, сблизила таким образом страны, хотя и смежные, но не имевшие прежде между собою никакого сообщения.

"30 сентября, мы приехали в Сурам, а 1 октября в 7 часов вечера в Ахалцых, прославивши нашего Паскевича. У "страшного окопа" меня приветствовали местные беки и старшины переселенных из Эрзерума армян. 2 октября, осмотрев городские заведения и мечеть, обращаемую в православный собор, я отправился на ночь в Ахалкалаки, а 3 в Гумры, где приняли меня с обычными приветствиями старшины армян, перешедших сюда из Карса. Меня поразили огромные работы, предпринятые по сооружению этой новой крепости, настоящего оплота для Грузии и пункта, откуда можно угрожать одновременно и Турции и Персии, которых границы здесь почти сливаются. Местоположение крепости единственное, на отвесной скале, далеко господствующей над оттоманскими владениями. Каменная одежда уже вся окончена с тою тщательностью, какую мы привыкли видеть в лучших наших крепостях, и здесь надо было отдать полную справедливость барону Розену и инженеру, управлявшему работами, как за быстроту возведения последних и превосходное их очертание, так и за бережливость, почти невероятную, с которою все это построено.

"Я пожелал лично положить первый камень в основание церкви, которая будет сооружена во имя св. мученицы, царицы Александры, и перекрестил Гумры в Александрополь.

"В этой ближайшей к оттоманским пределам крепости нашей явился ко мне эрзерумский сераскир Магомет-Асед-паша, присланный от султана с приветствием и с богатыми дарами, состоявшими из лошадей, шалей и оружие. Он сказал мне, что выбран для этой миссии своим повелителем, как начальник смежных турецких областей, и прислан за моими приказаниями.

"В деревне Мастеры мы вступили в Армянскую область. Ожидавшие меня тут армянские беки и мелики и курдские старшины сопровождали нас до нашего ночлега в Сардар-Абад.

"Здесь край становится еще живописнее, Арарат открывается во всем своем величии, образуя задний план картины, и невольно переносить мысль к воспоминанию о седой старине.

"Спустившись в долину, я увидел перед собою выстроенную к бою бесподобную конницу Кенгерли, в однообразном одеянии и на чудесных лошадях; начальник ее Эсхан-хан, подскакав ко мне, отрапортовал по-русски, как бы офицер наших регулярных войск. С этою свитою я подъехал к знаменитому Эчмиадзинскому монастырю, перед которым встретил меня армянский патриарх Иоанесс - верхом. Сойдя с лошади, он произнес речь и потом опять, сев верхом, продолжал вместе со мною шествие к стенам древней своей обители, этого капитолия армянской народности и религии. Епископы и архимандриты, тоже все верхами, придавали нашему поезду что-то странное и почти театральное; лошадь патриарха вели под уздцы два шатира, или скорохода, а за ним ехало человек 50 почетной его стражи в полумонашеском одеянии, и два духовных сановника, один с его посохом, а другой с хоругвей, что означало соединение в лице патриарха власти духовной с светскою и военною. Наконец, впереди всех патриарший конюший вел двух заводных лошадей под богатыми попонами. Когда мы в такой процессии подъехали к стенам Эчмиадзина, звон всех колоколов монастырских и ближайших церквей слился с пением духовных стихир и с криками народа, отовсюду сбежавшегося. Вне монастырской ограды стояли монахи, и два епископа во всем архиерёйском облачены поднесли мне один: приложиться чудотворную икону, а другой - хлеб и соль. Патриарх отделился от меня у Северных ворот собора, чтобы войти в южные и принять меня перед алтарем, тоже в полном облачении, с крестом в руках и со всем блеском своего сана. Здесь Иоанесс произнес вторую приветственную речь, и затем своды древнего храма огласились пением стихир на сретенье царя, не раздававшихся здесь в течение семи веков. Приложась к мощам, почивающим в соборе более тысячелетия, я все с тою же многочисленною свитою обошел ризницу, синодальные палаты, семинарию, типографию и трапезу, а потом зашел к патриарху, который, призывая на меня и на мое потомство благословение Божие, вручил мне в дар часть животворящего креста Господня.

"По выходе из монастыря, своими богатствами не вполне ответившего моим ожиданиям, я сделал смотр конницы Кенгерли, которая сопровождала меня оттуда до Эривани. Здесь помолясь в соборе ["Que j'avais fait bаtir". (Заметка императора Николая) (который и приказал построить - фр.)], я удалился в приготовленный для меня дом, очень радуясь возможности наконец отдохнуть.

"6-го октября, я принял наследника персидского трона Валита, дитя семи лет, при котором находился посол от шаха. Посадив мальчика, очень хорошенького, к себе на колени, я обратился к послу с весьма серьезною речью, изъяснив ему, что act его уверения прекрасны на словах, но что я не могу доверять им, пока Персия не только поощряет побеги наших солдат, но и образует из них особое войско, что я требую выдачи этих дезертиров в наискорейшем времени, без чего буду считать Персию в неприязненных к нам отношениях; наконец, что, строго наблюдая с моей стороны все трактаты, я сумею заставить и шаха к точному их исполнению. Впрочем мы расстались с послом добрыми друзьями, и он подарил мне от имени шаха прекрасных лошадей, жемчугу и множество шалей.

"Переночевав в этот день в Чухлы, а 7-го в Кади, я 8-го октября, в 3 часа пополудни, имел торжественный въезд в Тифлис. Прибытие мое было возвещено пушечною пальбою и колокольным звоном; множество народа наполняло улицы и плоские крыши домов, а разнообразие богатых одеяний туземцев представляло прекрасный вид. Не могу иначе изобразить вам радушие сделанного мне приема, как сравнив его с встречами, делаемыми мне всегда здесь, в Москве, и нельзя не дивиться, как чувства народной преданности к лицу монарха не изгладились от того скверного управление, которое, сознаюсь к моему стыду, так долго тяготеет над этим краем.

"Тифлис - большой и прекрасный город, с азиатскою внутренностию, но с предместьями уже в нашем вкусе и со многими домами, которые не обезобразили бы и Невского проспекта.

"Утром 9-го октября, помолясь в Успенском соборе, посреди огромного стечения народа, я присутствовал при разводе от Эриванского карабинерного полка, в полдень принимал ханов и почетных лиц разных горских племен, собравшихся в Тифлис к моему приезду, и потом осматривал корпусный штаб, больницу, арсенал, казармы Кавказского саперного батальона, устроенную при нем школу с училищем для молодых грузинских дворян и тюрьму. Все оказалось в отличном порядке.

"10-го октября, я слушал обедню в церкви св. Георгия и смотрел войска, составляющие тифлисский гарнизон. Хороши, в особенности артиллерия.

"11-го октября, после развода, бывшего от сводного учебного батальона, и осмотра военного госпиталя, комиссариатского депо и шелкомотальной фабрики, я принял грузинских князей и дворян, составлявших мой конвой и теперь содержавших караул перед моею комнатою. Они явились верхом на лучших своих конях и в богатейших нарядах, и соперничали между собою в скачке и в искусстве владеть оружием. Один ловчее другого, и между ними было немало таких, которые свели бы с ума наших дам.

"Вечером я присутствовал на довольно многолюдном бале. Дамы были большею частью в национальном костюме, скрадывающем талию и вообще не слишком грациозном, тогда как сами по себе многие из них блестят истинно восхитительною красотою, чего нельзя сказать, по крайней мере, в массе об их уме.

"Виденное мною в Грузии вообще довольно меня удовлетворило. Положение дорог и Гумрийская крепость свидетельствуют о попечительности барона Розена, но в администрации есть разные закоренелые беспорядки, превосходящие всякое вероятие. Сенатор барон Ган, уже несколько месяцев ревизующий этот край, открыл множество вещей ужасных, которые, начавшись, впрочем, задолго до управления барона Розена, должны были до крайности раздражить здешнее население, сколько оно ни привыкло к слепой покорности. Везде страшное самоуправство и мошенничество. В числе прочих частей, и военные начальники позволяли себе неслыханные злоупотребления.

"Так князь Дадиан, зять барона Розена и мой флигель-адъютант, командовавши полком всего в 16-ти верстах от Тифлисской заставы, выгонял солдате и особенно рекрут рубить лес и косить траву, нередко еще в чужих помещичьих имениях, и потом промышлял этою своею добычею в самом Тифлисе, под глазами начальства; кроме того, он заставлял работать на себя солдатских жен и выстроил с своими солдатами, вместо казармы, мельницу, а в отпущенных ему на то значительных суммах даже не поделился с бедными нижними чинами; наконец этот молодчик сданных ему 200 человек рекрут, вместо того, чтобы обучать их строю, заставил, босых и необмундированных, пасти своих овец, волов и верблюдов. Это было уже чересчур, и по дошедшему до меня о том первому сведению в ту же минуту отправил на места моего флигель-адъютанта Васильчикова, исследованием которого все было раскрыто точно так, как я вам сейчас рассказал. В виду таких мерзостей надо было показать пример строгого взыскания.

"У развода я велел коменданту сорвать с князя Дадиана, как недостойного оставаться моим флигель-адъютантом, аксельбант и мой шифр, а самого его тут же с площади отправить в Бобруйскую крепость для предания неотложно военному суду.

"Не могу сказать вам, чего стоила моему сердцу такая строгость, и как она меня расстроила; но в надежде, поражая виновнейшего из всех, собственного моего флигель-адъютанта и зятя главноуправляющего, спасти прочих полковых командиров, более или менее причастных к подобным же злоупотреблениям, я утешался тем, что исполнил святой свой долг. Здесь это было бы действием самовластным, бесполезным и предосудительным; но в Азии, удаленной огромным расстоянием от моего надзора, при первом моем появлении перед Закавказскою моею армиею, необходим был громовый удар, чтобы всех устрашить и, вмести, чтобы доказать храбрым моим солдатам, что я умею за них заступиться. Впрочем, я вполне чувствовал весь ужас этой сцены и, чтобы смягчить то, что было в ней жестокого для Розена, тут же подозвал к себе сына его, преображенского поручика, награжденного Георгиевским крестом за Варшавский штурм, и назначил его моим флигель-адъютантом, на место недостойного его шурина.

"Я выехал из Тифлиса 12-го октября рано утром. Мне дали кучера, который или не знал своих лошадей, или не умел ими править. Этот дурак начал с того, что стал их стегать перед спуском с довольно большой крутизны, несколько раз прикасающейся к краю бездонной пропасти. Вдруг лошади понесли. Признаюсь вам, что минута была не шуточная. Опасность грозила очевидная, без всякого средства спасения; я встал с коляски, чтобы пособить кучеру сдержать лошадей, однако напрасно; мне пришла нелепая мысль выскочить из коляски, но Орлов разумно догадался удержать меня. Мы уже видели перед глазами смерть, как вдруг сильным толчком опрокинулся экипаж, и отбросило нас в сторону; я перекувыркнулся несколько раз и тем на этот раз отделался; Орлов порядочно ушибся; коляска, опрокинувшись, легла на два пальца от пропасти, в которую без этого падения мы неминуемо были бы сброшены; а как коляска находилась близко от края дороги, доказательство вам то, что обе уносные повисли над пропастью на одних недоуздках, удержанные единственно тяжестью опрокинутого экипажа. Мы встали на ноги, немножко ошеломленные нашим полетом, и возблагодарили Бога за чудесное спасение.

Между тем весь передок коляски был сломан. Так как у нас в Тифлисе имелась запасная, то я оставил на месте Орлова распорядиться экипажами, а сам продолжал путь верхом, на казачьей лошади, и упал всем, как снег на голову, в Квишет, у подножия главного перевала Кавказского хребта.

"13-го октября, я сел опять на лошадь, чтобы переехать через эту исполинскую цепь, отделяющую Европу от Азии. В долине стояла еще прекрасная осень, а на горных вершинах мы были встречены 6-ти-градусным морозом, и наши лошади каждую минуту скользили. Дорога, проложенная через эти горы, скалы и стремнины, есть одна из величайших побед человеческого искусства с природою. Везде теперь можно ехать в карете четверкою в ряд, и только глаз пугается окружающих ужасов.

"На ночлеге в Владикавказе меня ожидали мой конвой черкесов и линейных казаков, возвращавшихся из Петербурга по выслуге срока своей службы, и депутаты от разных горских племен. Надо бы видеть взгляды, с которыми мои молодцы казаки следили за каждым движением этих господ, из которых, правда, у многих были настоящия разбойничьи рожи.

"Я растолковал депутатам, чего желаю от их одноплеменников, не для увеличения могущества России, а для собственного их блага и для спокойствия их семейств; сказал им далее, что они, для удостоверения в истине моих слов, могут спросить присутствующего тут муллу, который, по моему повелению, прожил несколько лет в Петербурге, чтобы учить магометанскому закону их собратий и детей, вверенных моему воспитанию, наконец, заключил тем, что я требую только, чтобы они жили спокойно, наслаждаясь благами своей прекрасной родины, и не покушались бороться против неодолимой для них силы русского оружия.

"Они, кажется, вразумились в мои слова, и мы расстались приятелями; притом все изъявили желание проводить меня до Екатеринограда. Таким образом, в моем конвое было, по крайней мере, вчетверо более врагов, чем своих, и все усердствовали защищать меня против самих же себя. Все это представляло довольно любопытное зрелище. Некоторые из отцов просили меня взять их детей на воспитание.

"Надо сказать, что до сих пор местное начальство принималось за свое дело совсем не так, как следует; вместо того, чтобы покровительствовать, оно только утесняло и раздражало; словом, мы сами создали горцев, каковы они есть, и довольно часто разбойничали не хуже их. Я много толковал об этом с Вельяминовым, стараясь внушить ему, что хочу не побед, а спокойствия; что и для личной его славы, и для интересов Poccии надо стараться приголубить горцев и привязать их к русской державе, ознакомив этих дикарей с выгодами порядка, твердых законов и просвещения; что беспрестанные с ними стычки и вечная борьба только все более и более удаляют их от нас и поддерживают воинственный дух в племенах, без того любящих опасности и кровопролитие.


"Я сам тут же написал Вельяминову новую инструкцию и приказал учредить в разных пунктах школы для детей горцев, как вернейшее средство к их обрусению к смягченно их нравов. Надеюсь, что Вельяминов меня понял, и вперед дело пойдет лучше. Розен сделал много хорошего, но по слабости своей еще больше попустил беспорядков и злоупотреблений, так что зло берет верх над добром, и я велел Орлову присоветовать ему просить увольнение от должности. Надо позаботиться о немедленном его замещении, и я уже написал князю Паскевичу, чтобы он уступил мни Головина.

"Осмотрев в Владикавказе военный госпиталь и в Пятигорске, 16-го октября, все заведение минеральных вод, офицерскую больницу, казармы военно-рабочей команды, церковь и гулянья, я к ночи переехал в Георгиевск, где успел взглянуть на арсенал и госпиталь. Тут я принял депутацию закубанских племен и сказал им почти то же самое, что прежде говорил другим депутатам в Владикавказ.

"Я осмотрел находящиеся в Ставрополе войска, а потом военный госпиталь, который размещен по частным домам; при сильном движении через этот город на линию и в Грузию необходимо поскорее выстроить для военного госпиталя большое особое здание.

"До Ставрополя сопровождали меня мои черкесы и казаки, никак не согласившиеся уступить другим чести меня конвоировать; они сбирались скакать еще и далее, но я не допустил их до того и простился тут с этими людьми, показавшими мне истинно трогательную преданность.

"19-го октября, в 3 часа пополудни, я прибыль в Аксайскую станицу на Дону, где ждал меня мой сын, в качестве атамана всех казачьих войск. Остаток дня и всю ночь я чувствовал себя очень не хорошо, так что даже принужден был принять лекарство и провести все 20-е число в Аксае. На следующий день мы отправились в Новочеркасск, куда въехали верхами. У заставы нас встретил наказной атаман, весь израненный старик Власов, с генералами своего штаба, множеством офицеров и толпою любопытных, которые все проводили нас до собора. Тут стоял войсковой круг, с войсковыми регалиями, посреди которых архиерей и прочее духовенство встретили меня с крестом и святою водою.

"Выйдя из церкви, я взял из рук храброго Власова атаманскую булаву и вручил ее наследнику, в знак главного его начальствования над все ми казачьими войсками. Пальба из всех орудий города возвестила введение его в должность.

"22-го октября, новый атаман представил мне войска, собранные под Новочеркасском. Всего было в конном строю до 18.000 человек. Кроме четырех гвардейских эскадронов, полков атаманского и учебного и артиллерии, все прочее-совершенная дрянь: негодные лошади, люди, дурно одетые, сами офицеры, плохо сидящие на коне. К искреннему моему сожалению, все это показалось мне скорее толпою мужиков, нежели военным строем. Продолжительный мир и довольство обабили казаков: они обратились просто в земледельцев, как иначе и быть не могло при отдаленности их от границ и от всякой опасности. Надо будет подумать о преобразовании их устройства.

"За обедом у меня, к которому были приглашены все генералы и полковники, я откровенно высказал им мое мнение. Старые усачи сами стыдились того плохого положения, в котором вывели перед меня свое войско.

"Вечером я был на бале и не могу сказать, чтобы дамы поразили меня своею красотою или изяществом своих манер; но устройство и роскошь праздника еще более меня убедили, что казаки променяли прежнюю суровость своих нравов на утонченные наслаждения образованности. К несчастью, для восстановление прославленной их удали нужна бы продолжительная война. Это последнее явление в драме моего путешествие не было утешительно.

"23-го октября, утром, мы выехали в Воронеж, куда прибыли 24-го, вечером. Поблагодарив там Бога и святого его угодника за благополучное совершение длинного и трудного пути, я уже нигде более не останавливался до Москвы".


Император Николай в Московском университете в 1837 году.

Сообщение об этом событии, конечно не оставшемся безызвестным членам университета, присланное в совет тогдашним попечителем Московского учебного округа, гр. С.Гр. Строгановым и имевшее целью поставить в известность университетскую корпорацию о впечатлении, вынесенном императором из этого после посещения, гласило:

"Совету императорского Московского университета.

Государь император удостоил высочайшим своим посещением Московский университет, сего ноября 22-го ч., в 3-м часу пополудни. Его величество, в сопровождении моем, изволил прибыть в университетский дом, и обозрев аудитории, вышел чрез устроенный для музеума зал в церковь, где принял благословение от настоятеля прот. Терновского, по засвидетельствованию моему благодарил его за усердие и полезные труды по званию профессора богословия.

Потом государь император прибыл в большой университетский корпус и в столовой студентов удостоил высочайшим приветствием г. ректора, как лично известного ему на ученом поприще чиновника [Ректором был Мих.Троф. Каченовский, известный основатель скептической секты в русской историографии и издатель журнала "Вестник Европы" в течение многих лет]. Здесь его величество обратил внимание на содержание студентов, которое нашел не только удовлетворительным, но даже изобильным в некотором отношении, изволил изъявить желание, чтобы из определенной на содержание суммы делаем был чрез экономию остаток и обращаем в пocoбие университета, при определении студентов на службу.

Из столовой его величество вошел в студенческие комнаты, где изволил милостиво спрашивать студентов о месте их прежнего воспитания.

Потом его величество осматривал музеум (где встретил архитектора Тюрина, благодарил его за труды по устроению университетской церкви), кабинеты, библиотеку, клиники и акушерский институт. Здесь я получил высочайшее его величества соизволение о распространении университетских клиник пристройкою нового здания.

После сего его величество посетил вновь отстроенное здание для химической лаборатории и сим кончил обозрение университета, изъявив мне высочайшее свое удовольствие за найденный по всем частям должный порядок и устройство.

О таковом радостном для Московского университета событии имем честь уведомить оный совет, присовокупляя, с особенным удовольствием, что государю императору благоугодно изъявить мне свое благоволение за порядок и устройство, которые не иначе могу отнести как к усердию, трудам и деятельности г. ректора, деканов, профессоров и преподавателей, г. инспектора студентов и прочих сотрудников в преобразовании университета по всем частям.

Попечитель Московского учебного округа гр. (Сергей Григорьев.) Строганов".

24-го ноября 1837 г. № 4020.
(Из советских дел архива Московского университета за 1837 г. № 168).
Сообщил 21 окт. 1880 г. Нил А. Попов.


В ДВУХ УНИВЕРСИТЕТАХ.
Н. Оже-де Данкур.
(Из воспоминаний 1837 - 1843 годов).

В 1837 году поступил я на юридический факультет в императорский С.-Петербургский университет, переведенный в том году из Семеновского полка на Васильевский остров, в обширное здание бывших 12-ти коллегий, где помещается и по ныне.

Согласно желанию покойного императора Николая Павловича и стараниями бывшего в то время министра народного просвещения графа С.С. Уварова, университет в первый же год своего обновления наполнился молодыми людьми многих аристократических фамилий. [Князья: Кочубей, Васильчиковы, Голицыны и др.]

Вместе с разрешением носить шитые золотые петлицы на воротниках мундиров, вменено было студентам в обязанность ходить постоянно в треугольных шляпах при шпагах (без темляка) и отдавать честь царской фамилии и генералам, становясь во фронт и спустив с плеча шинель, как это требовалось от офицеров.

На первых порах отдание чести не обошлось без комичных сцен и недоразумений, так, например: один студент, возвращаясь с лекции, нес под мышкой несколько книг и тетрадей; встретив в это время генерала, он поспешил сбросить с плеча шинель, причем книги рассыпались, а с ними вместе и шинель упала на тротуар. Рассмеялся генерал, рассмеялся и студент.

Вот и другой случай: шли три студента по Адмиралтейской площади, вдруг нагоняет их государь. Ни один из молодых людей не отдал ему чести, потому что никогда его не видали и не имели понятия о различии формы генералов от других офицеров. Приказав остановить сани, Государь подозвал к себе виновных и заметил им, что они не исполняют высочайшего повеления отдавать честь генералам. Молодые люди оторопели, а один из них, худой, долговязый немец растерянно спросил: "А разве вы генерал?" Государь усмехнувшись отвечал, что они скоро узнают кто он, и вместе с тем оправил их на адмиралтейскую гауптвахту. Вечером того же дня несчастных юношей потребовали в Зимний дворец, где сначала накормили отличным обедом с вином, а затем дежурный флигель-адъютант привел их в кабинет императора. - Ну! надеюсь, что вперед вы меня уже узнаете, - сказал Государь, - а теперь ступайте домой, но помнимайте, что, ежели я сравнял вас с офицерами, то и требую от вас того же чинопочитания. Передайте мои слова своим товарищам, прощайте!

Следующая глава  
К оглавлению  



 Б.Н.Тарасов    Николай I и его время


[Становление]   [Государствоустроение]   [Либеральная Смута]
[Правосознание]   [Возрождение]   [Армия]   [Лица]
[Новости]