No graphic -- scroll down
 Б.Н.Тарасов    Николай I и его время

I. Духовные основы

Слово в день рождения благочестивейшего государя,
Николая Павловича, императора и самодержца всероссийского,
сказанное в Киево-Печерской Лавре Киевской Духовной Академии
Ректором Братским Архимандритом Иннокентием,
июня 25 дня, 1832 года.

Идеже Дух Господень, ту свобода.
(2 Кор. III, 17)

Каждое время имеет свой дух, и каждый дух имеет свое время. Есть века умозрений и предначертаний; есть века деятельности и усовершенствований: в иное время сомневаются, разрушают и разделяются; в другое веруют, соглашаются и воссозидают: то слишком привержены к древнему, и думают, что оно совершенно свободно от всех недостатков; то стремглав увлекаются всем новым, будучи ни чем не довольны в настоящем.

Нашему времени достался в удел - в награду или наказание, покажет время - вопрос самый привлекательный и самый опасный, в разрешении коего первый опыт так несчастно сделан еще первым человеком; я разумею вопрос о Свободе. Каких благ не обещало себе человечество от разрешения сего вопроса? И каких зол не видело? Сколько переиспытано средств? Принесено жертв? И как мало доселе успеха! Как не много даже надежды на успех! Ибо что видим? Те же народы, кои все принесши в жертву Свободе, по видимому всего достигли,- через несколько дней начинают снова воздыхать о Свободе и плачут над собственными лаврами.

Что значит сие? Уже ли образ Божий на земле должен быть в узах? - Или для человека нет свободы? Есть, только не там, где обыкновенно ищут ее; - есть, только не в том виде, в каком думают найти. Когда целые народы ищут свободы и не находят; малое число людей всегда наслаждалось истинною Свободою, не ища оной.

Кто сии избранные? Те, кои верно следуют учению Иисуса Христа, и следуя ему, водятся с Духом Божиим. Идеже Дух Господень, ту свобода. В истинном Христианстве, и только в нем одном, находится начало Свободы истинной, полной, всеобщей и живоносной.

Раскроем сию благотворную истину в честь Августейшего Виновника настоящего Торжества, который для того, кажется, и воздвигнут Промыслом не в другое, а в наше время, дабы среди треволнений всемирных быть верховным блюстителем истинной Свободы народов и Царей.

Ум человеческий любит расширяться в умозрениях и обнимать более надлежащего. Особенно в отношении к свободе, он хвалится обширностью своих видов, всеобъемлемостию предначертаний. И что же? Ни один из самых пламенных мечтателей о свободе не осмелился доселе, даже хотя бы в мыслях, простереть ее туда, куда простирается Евангелие. Ибо на чем останавливаются самые пламенные ревнители Свободы? В отношении к внешней жизни человека, на независимости от других, на равенстве различных прав, на беспрепятственности путей к достоинствам и т.п.; - в отношении к внутренней жизни, на свободе от предрассудков, невежества, порочных желаний и страстей. Сложить прочие узы с человечества, как то: узы телесных недостатков, болезней, смерти, хотя сии узы тяготят всех и каждого, почитается делом совершенно невозможным, о коем посему никто и не мыслит. Тем менее думают об участи прочих тварей земных; хотя они все видимо находятся в состоянии тяжкого рабства, страдают подобно человеку, и подобно ему воздыхают об избавлении от работы истления [Рим. VIII, 21].

Не так поступает Евангелие! Оно проповедует отпущение всем пленным [Лук. IV, 18], возвещает свободу от всякого вида зла; призывает к такому состоянию, в коем нет никакой печали и никакого воздыхания [Апок. VII, 16 - 17]. И во-первых, человек, по учению Евангелия, должен освободиться от всех недостатков и зол, его угнетающих; должен сделаться светлым в душе, чистым в сердце, Богоподобным в духе, бессмертным по телу, вознесенным над всеми нуждами, даже над всею природою, его окружающею [Апок. XXII, 5]. Вместе с человеком и вся тварь должна освободиться от работы истления и войти в свободу и блаженное состояние чад Божиих [Рим. VIII, 2]. Такую свободу возвещает всему человечеству, или иначе миру, Евангелие! Кто не исполнится чувством благоговейного умиления при одной мысли о событии сего утешительного величественного обетования? сама всеобъемлемость его ручается за его Божественную действительность: ибо свобода действительная может бить только всеобщая; частная свобода даже всего человечества, среди рабства прочих тварей, была бы растворена горестию и воздыханием.

Обещая такую всеобъемлещую свободу, Евангелие знаешь, как много обещает и чего требуется для исполнения обещания. Оно видит, что для освобождения человека и тварей, его окружающих, потребна не перемена только законов человеческих, а претворение самого сердца и духа человеческогоm [Иоан. III, 5],- не новое токмо уложение, а новое Небо и новая земля [Пст. III, 7]: и потому решительно говорить, что над всем человечеством, и даже миром совершается новое, великое творение, следствием коего будет новое Небо и новая земля [Апок. XXI, 1]. Видит, что для произведения сего великого дела паки бытия всемирного недостаточны силы не только всего человечества, но и всех тварей [Апок. V, 5]: посему решительно объявляет, что сие дело будет произведено самим Богом, чрез Сына его и Духа Святого [Апок. XXI, 5]. Видит наконец, что и самое Божественное всемогущество, имея дело с существами свободными, не может вдруг совершить их восстановления: посему решительно возвещает, что восстановление человечества в первобытную свободу чад Божиих произойдет не прежде, как по скончании времен, по употреблении в дело всех средств Благодари, после решительной победы добра над злом [2 Сол. II, 1 - 10]. - К сему-то славному времени, или иначе исполнению времен, Евангелие учит человека обращать чаяния свои и воздыхания [5 Пеш. III, 11 - 15]: а до того времени, по уверению его, род человеческий, при всех усилиях, никогда не освободится от бедствий, неразлучных с состоянием изгнания Эдемского.

Сие однако же не значит того, чтобы евангелие все обетования свои о Свободе заключало в будущем, предоставляя человека всем скорбям и ужасам настоящего. Нет, в будущем только полное окончание обетований, и то потому, что сей полноты никак не может вместить настоящее; а все прочее - начало и продолжение, даже часть окончания в настоящем. По учению Евангелия, каждый может и должен теперь, в сей жизни, на сей земле сделаться свободным свободою внутреннею, духовною, состоящею в свободе ума и сердца, в независимом избрании добра и уклонении от зла, в свободном подчинении воли своея Воли Божией [Гал. V, 1, Рим. VI, 18 - 25].

Таковой свободе не могут препятствовать никакие внешние обстоятельства, ни даже узы; в темнице и под мечем можно быть свободным сею свободою Божественною так же, как и на троне, среди величия земного [2 Тим. II, 9]. Одно не преодолимое препятствие сей предначинательной свободе в человеке - его немощь, которая так велика, что он сам собою не может и помыслить ничего, истинно доброго [2 Кор. III, 5], тем паче совершить его, тем паче неспособен всегда желать и делать одно доброе. - Но, Евангелие совершенно восполняет сию немощь многими видимыми средствами, особенно же невидимою Благодатию Святого Духа, которая, коль скоро человек, признав свое бессилие и ничтожность, обращается к ней молитвенно и предает себя ее водительству, облекает его волю такою силою, коей не могут противустоять никакое могущество и никакой соблазн [Фил. IV, 13]. Облеченные сею Благодатною силою, многие до того раскрывали в себе внутреннюю духовную свободу предначинательную, что видимо приближались и к оной будущей, славной, свободе окончательной, и даже приближали с собою все, их окружающее. От преизбытка духовной силы и внутреннего Богоподобия, таковые избранные еще здесь на земле, до наступления всеобщего совершеннолетия человечества, вступали едва не во все права чад Божиих; - освобождаясь из под тягостной опеки земных стихий, кои теряли над ними силу, и покорялись их воле и слову [Евр. XI, 34]; воспринимая мирное владычество над прочими живыми тварями, кои в присутствии их с радостию забывали свою мнимоестественную лютость [Дан. VI, 22],- возносясь даже над бренностию собственного тела, которое или было преставляемо на небо без разлучения с духом [4 Цар. II, 11], или, по разлучении с ним, остается на земле, среди тления, на целые тысячелетия не только неразрушимым, но и способным к уврачеванию всякого вида разрушения. Мы сами, обитатели сего Богоспасаемого града, не поставлены ли непрестанными свидетелями того, как свобода Христианская торжествует над самыми узами смерти, соделывая нетленными останки тех, кои были во время своей жизни совершенно свободными для Христа и Христом [1 Кор, VII, 21]?

И такие чудеса свободы Христианской происходят здесь и теперь, здесь, где все поражено смертностию, теперь, когда самые Правденики должны наиболее терпеть и страдать, чтобы наиболее очиститься и прославиться [2 Тим. III, 12]! Что же будет там, под новым небом, на новой земле, где живет одна правда и одна Свобода? Как померкнет тогда все великое и славное пред сокровенным ныне величием Святых Божиих человеков! В каких благолепных чертах не обнаружится тогда, среди всеобщего торжества освобожденное от работы истления твари, вечная свобода чад Божиих? О, Божественная свобода, не выходи никогда из мыслей наших, давай направление нашим желаниям и предприятиям, защищай от всего низкого и греховного, утешай среди многоразличных печалей и уз земного странствования!

Нисколько неудивительно, если Евангелие ведя человека к такой свободе не обращает прямого внимания на свободу, так называемую, Гражданскую: ибо последняя не имеет непосредственного отношения к Свободе духовной. Можно среди уз быть свободным духом, и на Престоле можно быть рабом страстей. Даже бедствия внешние и угнетения более благоприятствуют раскрытию духовной свободы в человеке, нежели счастие и независимость, которые редко не ослепляют его гордостию и не делают рабом пожеланий и страстей. История Христианства представляет немалое число таких рабов, кои быв рабами человеков, были вместе самыми верными рабами Божиими: не имея внешней свободы, обладали величайшею свободою духа, и еще при жизни, тем паче по смерти, когда вполне открывалось сокрытое в них богатство Благодати, делались предметом благоговейного уважения для самых Вельмож и Царей. С другой стороны та же История представляет немало примеров свободных людей, кои от преизбытка внутренней свободы о Христе, отдавали себя в узы и рабство для блага ближних. Так мало значили гражданское рабство и гражданская свобода для тех, в коих раскрывалась свобода духовная и предначинала раскрываться небесная!

Оставляя таким образом порядок всех званий гражданских неприкосновенным, истинное Христианство сим самым не благоприятствует однако же нисколько духу преобладания и порабощения. Напротив везде, где только усиливалось и распространялось деятельное Христианство, немедленно являлся и усиливался дух истинной свободы Гражданской. Кто вещал небоязненно истину пред Тивериями и Неронами, когда самые Буры и Сенеки умолкли? Истинные Христиане. Кто за грех почитал присутствовать на ужасных зрелищах гладиаторских, куда стремились люди хвалившиеся тонким вкусом и образованием? Христиане. Кто наиболее искуплял пленных, и своих и чужих, у Варваров, и самых Варваров потом отучил всех пленных обращать в рабов? Христиане. Откуда наиболее вышло понятий о свободе, во всех ее видах? Из Христианства. Какие народы пользуются большею свободою? Христианские. И такое благотворное действие на свободу гражданскую Христианство произвело тогда, когда большая часть Христиан суть Христиане только по имени. А что было бы, если бы вместо блистательных умозрений распространилось и усилилось деятельное Христианство между людьми? Церковь Апостольская, в коей и душа и имения были всем общие,- ясно показывает сие каждому [Деян. II, 44].

Напротив везде, где недоставало свободы Христианской - свободы ума и сердца от страстей, свобода гражданская, при всех усилиях, или вовсе не могла явиться, или появлялась только на краткое время. Буйство страстей свергнув все узы, вскоре само на себя налагало новые, многочисленнейшие,- свергнув нередку узы мнимые, налагало действительные,- свергнув благотворные и необходимые, налагало совершенно излишние и гибельные,- свергнув благое иго закона, порядка, человеколюбия, налагало рабский ярем безначалия и тиранства.

Сократим для памяти все сказанное в немногих изречениях:

I. По учению Евангелия, не только все человечество, но и весь мир предопределены к достижению свободы полной и вечной;

II. Сие великое освобождение человека и всех тварей будет произведено самим Богом;

III. Оно наступит по скончании мира, под новым небом и на новой земле;

IV. В ожидании сей свободы человек должен, при помощи Благодати, стяжевать свободу духа и сердца от страстей и грехов, как необходимый залог и основание своего будущего освобождения и величия;

V. Свобода или несвобода гражданская не составляют существенного различия в отношении к сей свободе Христианской.

VI. Впрочем за свободою Христианскою не может, рано или поздно, не следовать в обществе и свобода гражданская, и напротив, последняя не может прочно существовать без первой.

Нужно ли подробно сказывать, что следует из сего Божественного учения? Следует во-первых то, что для людей, кои жребием рождения лишены свободы гражданской, нет причин к безотрадной печали [1 Кор. VII, 21]: ибо состояние рабства, в коем они находятся, есть состояние временное, скоро преходящее, есть следствие и вид всеобщего рабства, в коем находится весь род человеческий, по изгнании его из Рая. Служа земным своим владыкам, рабы служат не людям, а Христу [Кол. III, 24], коего премудрость допустила стать им при рождении в сие состояние, и от него приимут воздаяние за все труды, кои совершаются без воздаяния; если только совершали их от души, по-Христиански [Кол. III, 25]. Там верным рабам дано будет то, с чем не может сравниться слава Царей земных.

Следует во-вторых то, что люди, пользующиеся правом Господства над другими, не должны превозноситься сим правом, памятуя, что оно есть следствие падения человеческого, потери свободы райской, и посему имеет прейти; тем паче не должны злоупотреблять сим правом, представляя себе, что и они имеют Господа у себя на Небесех [Кол. IV, 1], который потребует у них строгого отчета за всякую слезу и вздох угнетаемого человечества [Еф. VI, 9].

Следует в-третьих то, что все, и свободные и рабы должны, первее и более всего, стараться о восстановлении внутрь себя Свободы духовной: ибо без сего те и другие останутся вечными рабами греха и бедствий в то время, когда весь мир будет торжествовать свое освобождение.

Следует наконец то, что истинные ревнители гражданской свободы, потому самому ни о чем столько не должны ревновать, как о распространении между собратиями своими деятельного Христианства, которое даруя свободу духовную и предрасполагая к свободе Небесной, вместе с тем наидействительнейшим образом оживляет и распространяет и истинную свободу гражданскую.

Идеже Дух Господень, ту, и только ту, свобода истинная, всеобъемлющая, вечная! Аминь.


Слово в день рождения Благочестивейшего Государя
Императора Николая Павловича
(Говорено в Успенском соборе июня 25 дня) 1851 год

Яко свободни, а не яко прикровенние
имуще злобы свободу, но яко раби Божии:
всех почитайте, братство возлюбите,
Бога бойтесь, царя чтите.
(1 Пет. 2:16 - 17)

Что важнейшие из сих заповедей, преданных апостолом, знакомы нам и не остаются у нас без действия,- о том свидетельствовать может нынешний день.

Заповедь царя чтите - является в действии, когда благословенный день рождения благословенно царствующего царя вы вспоминаете радостно и торжественно.

Заповедь Бога бойтесь - является в действии, когда вы вашу радость о царе, ваши о нем желания и надежды приносите пред Бога, чтобы Он благословил вашу радость, призрел на ваши желания, совершил ваши надежды.

И да будет неразрывен союз сих двух заповедей, прекрасный и благотворный! Народ, благоугождающий Богу,- достоин иметь благословенного Богом царя. Народ, чтущий царя,- благоугождает чрез сие Богу: потому что царь есть устроение Божие.

Как небо, бесспорно, лучше земли, и небесное лучше земного, то также, бесспорно, лучшим на земле должно быть то, что устроено по образу небесному, чему и учил Бог Боговидца Моисея: Виждь, да сотвориши по образу показанному тебе на горе [Исх. 25:40], то есть на высоте Боговидения.

Согласно с сим Бог, по образу Своего Небесного единоначалия, устроил на земле царя, по образу Своего вседержительства - царя самодержавного, по образу Своего Царства непроходящего, продолжающегося от века и до века,- царя наследственного.

О, если бы все цари земные довольно внимали своему небесному достоинству и к положенным на них чертам образа небесного верно присоединяли требуемые от них богоподобную правду и благость, небесную недремленность, чистоту мысли, святость намерения и деятельности! О, если бы все народы довольно разумели небесное достоинство царя и устроение царства земного по образу небесному и постоянно себя ознаменовывали чертами того же образа - благоговением и любовью к царю, смиренным послушанием его законам и повелениям, взаимным согласием и единодушием, и удаляли от себя все, чему нет образа на небесах,- превозношение, раздор, своеволие, своекорыстие и всякое зло мысли, намерения и действия! Все, по образу небесному благоустроенное, по образу небесному было бы блаженно. Все царства земные были бы достойным преддверием Царства Небесного.

Россия! Ты имеешь участие в сем благе паче многих царств и народов. Держи, еже имаши, да никтоже приимет венца твоего [Апок. 3:11]. Сохраняй и продолжай украшать твой светлый венец, непрерывно подвизаясь совершеннее исполнять венцедательные заповеди: Бога бойтесь, царя чтите.

Простираясь от известного к тому, что, может быть , менее усмотрено и понято в слове апостольском, обращаю ваше внимание на то, что апостол, уча страху Божию, почтению к царю, повиновению начальствам, с тем вместе учит свободе. Повинитеся,- говорит,- всякому человечу начальству Господа ради; аще царю, яко преобладающу, аще ли же князем, яко от него посланным,- яко свободни. Повинуйтесь, как свободные. Повинуйтесь, и пребывайте свободны.

Кто усомнился бы, довольно ли совместимы сии части учения, того спросил бы я: если есть обязанные долгом повиновения тебе, например - подчиненные по званию и должности, слуги, работники,- не примечаешь ли, что из них одни повинуются только по необходимости, неохотно, принужденно, другие - добровольно, охотно, усердно, следовательно - свободно? И не разумеешь ли, что повинующийся только по необходимости будет уступать сей необходимости не более, поскольку не может преодолеть ее, будет работать для тебя как можно менее, с малой заботой о успехе дела и о твоей пользе, и даже готов совсем пренебречь дело, как скоро не будет понуждать надзор или угрожать наказание и лишение платы. Напротив того, повинующийся по свободному расположению будет трудиться для тебя полной силой, верно и без надзора, тщательно и вне страха наказания. Итак, не очевидно ли, что повиновение может быть соединено со свободой и что такое повиновение лучше повиновения несвободного?

Но есть трудность в том, каким способом согласить и соединить повиновение и свободу, когда их направления представляются противоположными - свобода хочет расширять человеческую деятельность, а повиновение ограничивает ее. В сем случае дело зависит наиболее от того, как понимают свободу. Ибо едва ли есть в языках человеческих слово, которое столько было бы подвержено неправому пониманию и злоупотреблениям, как слово "свобода".

Некоторые под именем свободы хотят понимать способность и невозбранность делать все, что хочешь. Это мечта; и мечта не просто несбыточная и нелепая, но беззаконная и пагубная.

Знаете ли, кто первый на земле прельщен был сей мечтою? - Первый человек, Адам. Получив при сотворении высокие способности и могущественные силы, был поставлен владыкой рая и земли, он пользовался обширнейшей свободой, какую может иметь сотворенное существо. Но и сей свободе поставлен был предел - древо познания добра и зла. Адаму не предоставлено было свободы вкусить от плода его. Злоупотребитель свободы, старейший человека, чрез употребление свободы сделавшийся духом тьмы и злобы, темными внушениями научил тому же злоупотреблению человека. Человек захотел иметь свободу совершенно неограниченную, как Бог, и дерзнул переступить за предел, положенный заповедью Божией. И что же последовало? - Он не только не приобрел большей свободы, но утратил большую часть и той, которую имел. И если бы и не осудил его Бог, то естественная необходимость поврежденной грехопадением его природы так же осудила бы его на рабский труд: В поте лица твоего снеси хлеб твой.

Удивительно покушение праотца незаконно расширить область свободы и без того почти всемирную. Впрочем, оно может быть объяснено недостатком знания опытного, хитростью искусителя и самой обширностью действительного владычества, при которой легко было не остановится перед пределом, по-видимому, ничтожным. Что касается до его потомков, обнаруживающих подобное стремление, не знаю, более ли надобно дивиться тому, что они не уважают и как бы не видят пределов, указуемых человеческой свободе и законом Божиим, и самим составом общества человеческого, и необходимостью природы; или более оплакивать сию прирожденную заразу, которую они наследовали от зараженного злоупотреблением свободы праотца и которую, по омрачению ума, подобным образом наследственному, не довольно умеют усмотреть и еще менее уврачевать, хотя это и просто при свете истинном.

Разумейте же,- скажу с пророком,- разумейте безумнии в людех, и буии некогда умудритеся [Пс. 93:8]. Поймите, мечтатели безграничной свободы, гибельное безумие ваших мечтаний - поймите, наконец, хотя после жестоких опытов, когда сокрушившая свои пределы свобода не раз обагряла лицо земли невинной кровью и, проливая потоки крови человеческой, утопляла в них и сама себя!

Но как же правильнее понять и определить свободу? - Любомудрие учит, что свобода есть способность и невозбранность разумно избирать и делать лучшее и что она по естеству есть достояние каждого человека. Чего бы, кажется, и желать более? Но сие учение имеет свой свет на высоте умозрения природы человеческой, как она должна быть, а нисходя к опыту и деятельности, какова она есть, оно встречает темноту и преткновения.

В неисчислимости рода человеческого многие ли имеют так открытый и образованный разум, чтобы верно усматривать и отличать лучшее? И те, которые видят лучшее, всегда ли имеют довольно силы - решительно избрать оное и привести в действие? От лучших из человеков не слышим ли жалобы: Еже хотети прилежит ми, а еже содеяти доброе, не обретаю? Что сказать о свободе людей, которые хотя не в рабстве ни у кого, но покорены чувственности, обладаемы страстью, одержимы злой привычкой? Свободен ли корыстолюбец? Не закован ли в золотые цепи? Свободен ли плотоугодник? Не связан ли, если не жестокими узами, то мягкими сетями? Свободен ли гордый и честолюбивый? Не прикован ли, не за руки, не за ноги, но головой и сердцем, не прикован ли к своему собственному истукану?

Таким образом, опыт и сознание, по крайней мере, некоторых людей, в некоторых случаях, не говорят ли того, что вообще говорит Божественная Истина? Всяк творяй грех, раб есть греха? [Рим. 7:18].

Наблюдение над людьми и над обществами человеческими показывает, что люди, более попустившие себя в сие внутреннее, нравственное рабство - в рабство грехам, страстям, порокам - чаще других являются ревнителями внешней свободы - сколь возможно расширенной свободы в обществе человеческом пред законом и властью. Но расширение внешней свободы будет ли способствовать им к освобождению от рабства внутреннего? - Нет причины так думать. С большей вероятностью опасаться должно противного. В ком чувственность, страсть, порок уже получили преобладание, тот, по отдалении преград, противопоставляемых порочным действием законом и властью, конечно, неудержимее прежнего предастся удовлетворению страстей и похотей и внешней свободой воспользуется только для того, чтобы глубже погружаться во внутреннее рабство. Несчастная свобода, которую, как изъяснился апостол, имеют, яко прикровение злобы! Благословим закон и власть, которые поставляя, указуя и защищая по необходимости поставленные пределы свободным действиям, сколько могут, препятствуют злоупотреблению свободы естественной и распространению нравственного рабства, то есть рабства греху, страстям, порокам.

Я сказал, сколько могут, потому что совершенного прекращения злоупотреблений свободы и погруженных в рабство греха возведения в истинную и совершенную свободу не только нельзя ожидать от закона и власти земных, но для сего не довлеет и закон Небесного Законодателя. Закон предостерегает от греха, согрешившего обличает и осуждает, но не сообщает рабу греха силы расторгнуть узы сего рабства и не преподает средства загладить содеянные беззакония, которые, как огненная печать греховного рабства, лежит на совести. И в сем-то состоит немощное закона [Рим. 8:3], о котором не обинуясь свидетельствует апостол.

Здесь вновь представляет вопрос, что же есть истинная свобода, и кто может ее дать, и - особенно - возвратить утратившему ее грехом? - Истинная свобода есть деятельная способность человека, не порабощенного греху, не тяготимого осуждающей совестью, избирать лучшее при свете истины Божией и приводить оное в действие при помощи благодатной силы Божией.

Возвратить сию свободу рабу греха может только Тот, Кто даровал ее при сотворении безгрешному человеку. Сие объявил сам Творец свободы: Аще Сын вы свободит, воистину свободни будете [Ин. 8:36] Аще вы пребудете во словеси Моем, воистину ученицы Мои будете, и уразумеете истину, и истина свободит вы [31:32]. Иисус Христос, Сын Божий, в воспринятом естестве нашем пострадав и умерши за нас, Своей кровию очистил совесть нашу от мертвых дел [Евр. 9:14], и, расторгши узы смерти Своим воскресением, расторг и связующие нас узы греха и смерти, и, по вознесении Своем на небо, ниспослав Духа истины, даровал нам чрез веру свет Своей истины - усматривать лучшее, и Свою благодатную силу - творить оное.

Вот свобода, которой не стесняет ни небо, ни земля, ни ад, которая имеет пределом волю Божию, и это не в ущерб себе, потому что и стремится к исполнению воли Божией, которая не имеет нужды колебать законные постановления человеческие, потому что умеет в них усматривать ту истину, что Господне есть царствие, и Той обладает языки [Пс. 21:20], которая непринужденно чтит законную человеческую власть и ее повеления, не противные Богу, поскольку светло видит ту истину, что несть власть, аще не от Бога, сущия же власти от Бога учинены суть [Рим. 13:1]. Итак, вот свобода, которая совершенно согласна с повиновением закону и законной власти, потому что она сама того хочет, чего требует повиновение.

Много имел бы я сказать о христианской внутренней, а не внешней, нравственной и духовной, а не плотской, всегда благоделающей и никогда не мятежной свободе, которая может жить в хижине так же удобно, как в доме вельможеском или царском, которой подвластный, не переставая быть подвластным, может пользоваться столько же, как властелин, которая и в узах, и в темнице ненарушима, как то можно видеть в христианских мучениках. Но уже время положить конец слову.

Возлюби свободу христианскую - свободу от греха, от страсти, от порока, свободу охотно повиноваться закону и власти и делать добро Господа ради, по вере и любви к Нему. И никто да не будет прельщен людьми, от каких остерегает нас апостольское слово,- которые свободу обещевают, сами раби суще тления [2 Пет. 2:19]. Аминь.

Следующая глава  
К оглавлению  



 Б.Н.Тарасов    Николай I и его время


[Становление]   [Государствоустроение]   [Либеральная Смута]
[Правосознание]   [Возрождение]   [Армия]   [Лица]
[Новости]