No graphic -- scroll down
 Шмелев И.С.    Новые рассказы о России

Публикуется по: Шмелев И.С. Собрание сочинений в 5 т. Т. 2. - М.: Русская книга, 2001


ВЕСЕННИЙ ПЛЕСК

Я стою у чужой реки. Она идет полноводно, ровно, как месяц тому, как год. В оправе течет она, зеленоватая на заре, дымно-молочная в мутный вечер. Не засмеется, не зашумит.

А где же... весенний плеск?

Черные сучья чужих деревьев... Золото голубое - где?..

Надо закрыть глаза - и через узенько-узенькую щелку, через деревья, глядеть на небо. Лучше пройти за решетку сада, сесть где-нибудь потише, на солнышке, и так вот смотреть и слушать...

Воробьи?.. Это они чирикают, бойко, трескуче-бойко, ра-достно по весне. И вот... -

.... Великая лужа, на черном дворе, вся в блеске. Великая, во весь двор, лужа. Бурая в ней вода, - густое сусло. Плавают - золотятся на ней овсинки, ходит ветром утиный пух. Чуется белый ледок под нею. Кругом, - у заборов, у садовой решетки, у сараев, под бревнами, - голубовато снежком 6елеет. Он уже сдал, исколот лучами солнца, сочится стеклянным блеском, день ото дня бледнеет, уходит в землю. Гонит его перезвон пасхальный, звяканье рухающих сосулек, бугроватых. Налитые молочной мутью, ржавчиною янтарной, повисли они с сараев, звонко постукивают о бревна и разлетаются в соль и блеск. Холодком покусывает с воды, но белые утки полощутся, - к садовому забору, где поглубже; жесткие их носы вылущивают что-то сочно, вспыхивают на солнце крылья...

Какая радость - этот немножко страшный переход по доскам, до сада! В саду еще спит зима, тяжелая, большая; но надувается горбами, и почернел, усыпан веточками, вороньими и куриными следками, лапками. Под яблоньками сероватые проталы-стекла, лужицы голубые, - в них солнце небо плещется. Яблоньки черны-черны, корявы весенней голостью. Зато тополя светлеют тугим и здоровым глянцем, почки на них полнеют, золотятся.


Слепит совсюду. Небо упало в лужу и уронило солнце. Оно купается с облачками, с утками, брызжет в меня, на мое весеннее пальтецо, синее, с золотыми якорьками, только-только надетое, в новенькие калошки, - белые огоньки на них. Я жмурюсь и робко двигаюсь по доскам. Длинные они, во всю лужу, с кирпичика на кирпичик, потряхиваются, плещутся. Хорошо бы остановиться и попрыгать на середке, где доски плюхают по воде. Но нянька поталкивает в спину, несет за мною лопаточку, - ковырять снег в саду, гнать зиму.

- Чего надумал... иди, иди! О н те вот шуганет, из сарайчика выскочит... потопнешь!..

Он... Я знаю: живет в сарае, на погребе, в темноте...

Сараи и конюшни... Они приоткрыли двери и густо дышат. Из черной дыры, в сверкающей сетке капель, темно поблескивает большой лошадиный глаз, мягкие губы фыркают за решеткой стойла, и тянет оттуда как будто печеным хлебом, - навозом, лошадью. Сыплется с крыши блеском, булькает звонко по канавке, золотая вода течет. А серые стенки сухи, теплом от них. Синие мухи вспыхивают и спят на солнце. А солнце... Оно - везде. Это оно играет в колокола, гудит, и звенит, и плещет, и хочется заплясать, запрыгать. Но нянька ворчит - иди!

Вот и самая середина лужи. Я иду еле-еле, чтобы идти подольше, засматриваюсь на новенькие калошки, уже запачканные навозцем, на плавающие овсинки, на щепочки. Чурбак плавает, как корабль, синяя муха на нем катается. А вон, на бревнах, кот наш чего-то на солнце зябнет, - весны желает! Нынче и у него праздник. И сизые голубки ловят за хвостики друг дружку, кругами кружатся под сараем. Солнце под моими ногами плющится, и вдруг... что это?!. почему закачались доски?..

Я поднимаю голову. Красное на меня идет, покачивается, горит, как пунцовый шар... И я радостно узнаю Михаилу, который тесал лопаточку. Он двигается навстречу и весь сияет. Намасленная голова сияет на обе стороны, красное лицо сияет, и красная борода, как веник, и новая красная рубаха - пузырями. А на сапоги даже смотреть больно. Он радостно надвигается на меня, раскидывает руки... Рот его широко разинут, борода прыгает, хохочет. Я замираю, не знаю, - как же теперь мне быть? А он все ближе, он меня свалит в лужу... Но вот он делается ниже, ниже. Я вижу, что он садится, будто играет в коршуна... схватывает меня и вдруг поднимает на страшную высоту, над страшной лужей! Как хорошо отсюда, - и хорошо, и страшно. Все, все - другое совсем: и сосульки, и последний снежок на крыше, и пестрые бабы за забором, в зеленых и красных юбках, сигают через лужи, и красные шары где-то, и синие...

- Держись!.. - рычит Михаила, раскачивая меня над лужей.

Я слышу, как кричит нянька, - черный ее платочек с красными и зелеными цветами, - но Михаила тискает меня и урчит, урчит. От него пахнет деревянным маслом, и рубахой, винными будто ягодами, мятными пряниками, хлебом, овсом и чем-то еще, таким приятным, я... - стружками даже пахнет, чурбачками. Он жмет под коленки одной рукой, другою вытирает наотмашь рот, зевает и рычит мне в ухо:

- Ну!.. Хрястос Воскреси..!

И мочит сладким теплом мне губы, колется бородой. И только голубоватые, сонные глаза я вижу. Он тихо ставит меня на доску, придерживая за калошки, чтобы все было аккуратно. Я, как во сне, в испуге, в радости непонятной. Я его очень люблю, и - лошадь за решеткой. И так хорошо и страшно висеть над лужей. А он, через мою голову, тянется и рычит:

- Домна Семеновна! А Хрястос Воскреси!..

Я слышу, как чмокаются они через мою голову, - раз и раз, и еще раз, - боюсь, что упаду в лужу, и схватываюсь за плисовые штаны Михаилы.

- Ну-ну, воистину... насосался уж, батюшка!.. - ворчит нянька, хватая меня за плечи, - рабенка-то уронишь...

- Домна Семеновна!.. - вскидывает Михаила руки, будто лететь хочет.

- Да уж проходи скорее...


Но проходить нельзя. Узенькая доска, а кругом лужа.

- Пра-здник, Домна Семеновна... никак нельзя... Пожалуйсте вам дорожку!.. - рычит Михаила, и бухается в лужу.

Брызгами, блеском и холодком обдает меня, утками, сапогами, солнцем. Черные ноги Михаилы продавливают ледок с хрупом, - он теперь виден, под желтыми волнами. Я закрываю глаза от ужаса, от счастья. Кричит нянька, кричат куриные голоса... А Михаила идет по воде, размахивает красными руками, пробивает сапогами дырья, откуда высоко фыркает - бьет вода.

- Не потопну...! - кричит Михаила.

И столько плеска кругом, и блеска, и гомона! Играют - смеются колокола, и утки белыми крыльями, и куры, орущие на бревнах, и кот, махнувший на крышу в снег, и голуби, вдруг взметнувшиеся на хлопающих крыльях, и плещущая лужа, и тысячи солнц на ней. Все смеется, звенит, играет:

Этот весенний плеск остался в моих глазах - с праздными рубахами, сапогами, лошадиным ржаньем, с запахами весеннего холодка, теплом и солнцем. Остался живым в душе, с тысячами Михайлов и Иванов, со всем мудреным, до простоты-красоты душевной, миром русского мужика, с его лукаво-веселыми глазами, то ясными, как вода, то омрачающимися до черной мути, со смехом и бойким словом, с лаской и дикой грубостью. Знаю, связан я с ним довека. Ничто не в силах выплеснуть из меня этот весенний плеск, светлую весну жизни... Вошло - и вместе со мной уйдет.

5 апреля 1925 г. Париж



  Шмелев И.С.    Новые рассказы о России


[В начало]   [Становление]   [Государствоустроение]
[Либеральная Смута]   [Правосознание]   [Возрождение]
[Лица]   [Армия]   [Новости]