No graphic -- scroll down
 Шмелев И.С.    Новые рассказы о России

Публикуется по: Шмелев И.С. Собрание сочинений в 5 т. Т. 2. - М.: Русская книга, 2001


БЛАЖЕННЫЕ

Я прощался с Россией, прежней. Многое в ней потоптали-разметали, но прежнего еще осталось - в России деревской.

Уже за станцией - и недалеко от Москвы - я увидал мужиков и баб, совсем-то прежних, тех же лошадок-карликов, в тележках и кузовках, те же деревушки с пятнами новых срубов, укатанные вертлявые проселки в снятых уже хлебах, возки с сеном, и телят, и горшки, и рухлядь на базаре уездного городка. Даже "милицейский" с замотанными ногами чем-то напоминал былого уездного бутошника, -оборвался да развинтился только. А когда попался мне на елке торгового вида человек, в клеенчатом картузе и истого вида пиджаке, крепкой посадкой похожий на овсяной куль, довольный и краснорожий, поцикивавший привольно на раскормленного "до масла" вороного, я поразился, - до чего же похоже на прежние!..

- Это не Обстарков ли, лавочник? - спросил я везшего меня мужика.

- Самый и есть Обстарков, Василий Алексеич! - радостно сообщил мужик, оглядываясь любовно. - Ото всего ушел, не сгорел. Как уж окорочали, а он - на-вон! До времени берегся, а теперь опять четырех лошадей держит, с теми водится... Очень все уважают. За что уважают-то?.. А... духу придает! Как разрешили опять торговать, сразу и выбег. - "Теперь, - говорит, - я их, сукиных сынов, замотаю!" -Прямо веселей глядеть стало. Значит, опять возможность. Ну, и сами друг к дружке потесней стали, а он вроде как верховод. Сына по партии пустил в Москву... - с левольвером ходит! - а он через его товары у них забирает, кирпичный завод зарендовал, коцанерного общества. Чуть рабочие зашумят, он кричит: - "Я сам теперь камунист, сейчас прикрою!" - И молчат. Да что... одна только перетряска Смирному человеку плохо, а кто повороватей - отрыгаются.

- Значит, хорошего ничего не вышло?

- Кто чего ищет! Может, чего и увидите, хорошего. Да вот... - улыбнулся он и помотал головой, - куда едете-то... пророк там завелся! Самый пророк. Слесаря Колючего помните, в имении за водокачкой смотрел? Перевращение с ним вышло. Самый тот, пьяница. Зимой босиком стал ходить и слова произносит. Какой раньше домокрад был, жадный да завистливый, а теперь к нему сколько народу ходит, - много утешает. Строгие слова знает, очень содействует. Четыре месяца в ихней чеке сидел, убить стращали, а не прекратился. Бабы к нему посещают, чудесов требуют! А то еще есть, совсем святой, Миша Блаженный, генеральский сын! Этого не могут теперь трогать, с полным мандатом ходит, очень себя доказывает. С этим вышло чудо...


К нам в тарантас вскочил какой-то в форме, с портфелем, - назвал его мужик - "товарищ-штрахаген", - и разговор прекратился.

В знакомом имении я нашел большие перемены. Стариков-хозяев выселили во флигелек, и они как-то ухитрялись существовать. Старый педагог и земский деятель стал шить сапоги на мужиков, а барыня, былая социал-демократка, занялась юбками и рубахами. Хозяйство падало, но присланные на кормление в совхоз пока блаженствовали, проедая остатки.

Я приехал с приятной вестью, - сказать старикам, что их племянник, которого они считали погибшим, находится в безопасности, и что я скоро его увижу. Старики заплакали тихими, радостными слезами, и я тут понял, какая произошла с ними перемена.

- Слава Богу! - благоговейно сказал педагог и перекрестился. - А это... - махнул он за окошко, на именье, - теперь, после всего, - тлен! Да, тлен.

Раньше я никогда не видел, чтобы педагог крестился. Он слыл за "анархиста-индивидуалиста", переписывался с Кропоткиным и славился яростною борьбой с церковными школами, называя их мракобесием и сугубоквасною чушью. Теперь же над его койкой висела даже иконка, в веночке из незабудок, и лампадка.

Старушка, когда-то стриженая, когда-то ярая неверка, стала благообразной, под черным платочком, заколотым по-бабьи. Слушая мое сообщение, она часто крестилась и перебирала молитвенно губами.

- Господи Боже, сколько пережито и понято! - сказала она кротко. - Ну, да... мы опростились. Сколько было суеты, гордыни. Мы выросли духовно, и нам открылось с Сергеем Степанычем столько глубокого, столько действительно цен-ного, абсолютного!..

- Бог открылся?

- Да, Бог. Все сгорает, а Он - родился. Для нас, по крайней мере.

Я не стал спрашивать. Но и в этом новом я улавливал то неистовое, безотчетное, что когда-то кричало в речах старушки, когда она приводила меня к социализму.

- Перемены радикальные, и во всем... - говорил педагог, - но их надо искать, видеть духовным оком! Одни оподлились, зато другие показывают удивительную красоту, душевную. Та "правда" в народе, которую мы искали, которой поклонялись слепо, теперь открылась нам обновленной, просветленной, получила для нас уже иной смысл: не правды равенства в матери-ном, как предпосылки будущего социального устройства жизни, а Правды, как субстанции Божества... как воплощения Его в нас!..

Я ловил знакомые интонации диалектика, и перерождения, глубины - не чувствовал: старые дрожжи слышались. И странным казалось сочетание темного образа, лампадки и... ровно текучих слов. Вспомнился Степан Трофимыч у мужиков из "Бесов".

- Искания этой новой Правды усилились! Наш "социал-демократ", которого мы же с женой и создали, - помните, Семен Колючий? - из бунтаря превратился в... пророка! Много, конечно, смешного и дикого, но вы увидите сами, что в нем образовался некий духовный стержень! Наши просветительные книжки он сжег, и теперь сам "стоит на камне"!

- А Миша Блаженный! - воскликнула старушка. - Это же прямое "оказательство"!

- Да... но этот мне не совсем понятен. С ним произошло потрясение на физиологической почве... и этот случай надо рассматривать не исключительно с духовной стороны... Хотя очень показательно это проявление юродства. Но Колючий... это типичный случай перерождения, увидите!

И я увидел.


Водокачка, когда-то подававшая из прудов воду на все службы, бездействовала: плотину прорвало, пруды ушли, и только в самом нижнем, забитом корягами, еще держалась вода, и даже водились караси. Семен Колючий, ярый политик и бунтарь, первый поднявшийся в революцию против просветивших его господ и потребовавший изгнания их во флигель, все еще проживал на водокачке-башне. Я его встретил на берегу нижнего пруда, за карасиной ловлей. Строго, глубокомысленно сидел он над поплавками, как обычно. Высокой, жилистый, в венце из седых кудрей над высоким открытым лбом, он напоминал мыслителя, и только черные руки в ссадинах и замазанная блуза кочегара говорили о его рабочем положении. Бывало, мы о многом с ним толковали, - он был довольно начитан и от природы умен, - и добрые отношения наши сохранились. Мне он очень обрадовался.

- Господи - Вседержитель! - воскликнул он, всплескивая руками, словно благословляя, и восклицание это очень удивило меня. - Живы! Ну вот... вот вам и удочка, отдыхайте. Много воды утекло, и пруды наши утекли, и водокачка самоликвидировалась... а крови пролито еще больше. Прости, Господи! - сказал он с чувством и перекрестился. - Итоги применения теории скудоумных щенков! Отрекся... - просто, искренно сказал он и грустно улыбнулся.

- Проклял скудость гордыни ума и молю Создателя дать мне силу просвещать дикое племя и искать Его. Пролитая кровь и на мне горит, и на всем "просвещении". Идите и проповедите Евангелие Правды! Не убий, не укради, не лги, люби ближнего твоего! Не признаёшь сего - все бессильно, все суета. Господь окрылил меня. От гнева Его камо убегу? В смуте политической гнус наверху, как пена, а праведники побиваются камнями. Я три месяца за Правду страдал у них, и всего узнал. И крепок пребываю и пребуду. "На камени сем созижду"! И я встал на камень.

- Прозрел и восклицаю: - "Господь мой и Бог мой!" - Про нашу Россию в Евангелии писать надо и читать в церкви. Получили крещение огнем и должны взять посох и проповедити всему миру! Аз есмь Лоза Истины! Готовлюсь. Пишу послание ко всем народам!

Я посмотрел на него внимательней.

- Не гордыня это, - сказал он, словно поняв мой взгляд, - и не от потемнения ума. Сказал Господь: "Шедче научити вси языки"! Умер тлен - ожил Дух. Боролся за прибавочную ценность - отказался от всех тленных ценностей, ибо познал!

- Что вы познали, Семен Устиныч?

- Океан горя, слез и крови! Хлеба жива жаждал, а дали камень. Отравили источники. Не может человек ветхий установить Правду! Не оживет, аще не умрет. Умер - и воскрес, и Правда грядет со мною!..

Он страстно учил меня, путая и сплетая слова Писания, и я видел, что он горячо ищет, что весь он новый.

- Вы, я слышал, зимой босиком ходили... Зачем это?

- Больше веры учению моему, во имя Христово. Практический путь на проповедь: разуйся и шествуй! Душа горит и горением согревает. И стали внимать и содрогаться. Готовлюсь. Пройду по России от Востока до Запада, пройду в Европу. Там - геенна. И пойдут последователи, и низвергнем кумиров. И явятся чудеса. И уже есть!

- Есть? ! Интересно... И через вас?

- Господня воля. Пожег книжки тлена и проповедовал учителям моим, бывшим господам Сухомоловым, их же изгнах из тлена! И прониклись. И пожгли книги и брошюры учения тленного, ими же и меня развратили! И плакали все трое на пепелище гнойном, как Йов. Да возьмут крест свой и по Мне грядут! Ибо пришел час, в он же вси сущие во гробех услышат глас Сына Божия! Услышали. Любовь и нестяжание. Сим победишь!

Он наслаждался новыми словами, как сладкой песней.

- Открылось невидимо и прикровенно. Два года я горел злобой бесовской и выгнал из хором их, своих наставников и просветителей, ибо увидел, что, вопреки учению своему, держатся за имение и дрожат. Унижу и обращу во прах! И согиал, став во главе комитета бедноты. И кругом гнал и тал плесень, как Савл. И вот - "Савл, по что гониши Меня!." - И вот, после моей окаянной речи в Лупкове, где имение Пусторослева, старого генерала, толпа, мною наелектризованная... и не толпа, а пятеро последних воров и негодяев, в ту же ночь убили старика-генерала и ограбили последнее. Выволокли на снег из кухоньки, где он проживал, и повели босого, в одной рубашечке, на пруд. И утопили в проруби. И его младого внука, параличного, четыре года лежавшего без движения, тоже утопили... И донесли мне. И в ту же ночь я напился крепкой вишнёвой наливкой, которую принесли мне воры, - и что случилось?!.. Не помню, как я на заре оказался в "Пусторослеве", у пруда. И видел, как кучер и повар генеральский вынимали синего генерала из-подо льда. Я ушел и сел в кухне. И вот - сидит у горящей печки Миша, генералов внук, в тулупе, и улыбается мне, и даже протягивает руку! И тогда я упал без чувств. И когда кучер с поваром привел меня к жизни, я спросил - что слу-чилось? И они сказали: чудо! Утопили генерала и Мишу расслабленного, а он выплыл из пролуби и пришел в кухню, исцелившись! И сказали мне: "на тебе кровь греха, будь ты проклят и уходи от нас!" И я ушел в смятеньи. А через три дня .пришел ко мне на водокачку Миша и принес Святое Евангелие и стал читать про чудо в купели Силоамской. И, прочитав, сказал "отпущаются тебе грехи твои!" С того часу мы с ним нералучны и проповедуем. И сколь же мне это сладко!..

Я слушал восторженную, певучую речь Семена Устиныча. Блеском дрожало в его глазах под сумрачными бровями. И блеском, голубым и золотым блеском первых осенних дней, Дрожало и на земле, и в небе. Березовая роща за нами золотилась. За ней, в белых стволах, сияло, голубело. Липы и клены за прудами краснелись-горели золотом, и густым, и жидким, и белые голуби, еще уцелевшие от ружья, взлетали сверканьями над ними.

Благостно было на душе. Я сказал:

- Если бы все так чувствовали... какая бы жизнь была!..

- Родной! - закричал старик, охватывая меня за плечи, - к этому-то и надо двигать! Шедче, проповедите языкам! Готовлюсь! Будет! Откры-лось!.. Не устами, а делами!.. А вон и Миша, Господь посылает во свидетельство!..

Между березками, у пруда, показался тонкий, высокий юноша, весь в белом. Он шел, скрестив на груди руки, смотрел на небо. Когда приблизился, я поразился, до чего прозрачно и светло восковое лицо его, совсем сквозное, словно с картины Нестерова, - до чего далек от земли его устремленный в пространство взгляд. Светлые волосы - бледный лен - вились по его щекам, и был он похож на Ангела, что пишется на иконах "Благовещения". Был он босой, в парусиновых брюках и в белой холстинной рубахе, без пояска.

- Миша-голубок, иди-ка к нам! - нежно позвал старик. Миша приблизился, поклонился застенчиво и сел, вытянув ноги. Тонкие они были, как палочки, и мокрые от росы.

- Тоже много страдания принял! - восторженно говорил Семен Устиныч, любовно оглядывая Мишу. - Держали в узах и хотели убить, но он и палачей тронул, отвечал из Евангелия. Все Евангелие наизусть знает!

- Я все четыре года, когда лежал в параличе, читал Евангелие... - застенчиво улыбаясь, сказал Миша тоненьким голоском. - Я упал на охоте с лошади, когда оканчивал кадетский корпус... Господь привел меня в Силоамскую Купель... - продолжал он удивительно просто, по-детски всматриваясь в меня и доверяясь. - В ту ночь, когда пришли убивать нас с дедушкой, до их прихода, я видел Христа, и Христос сказал: "Пойди в Силоамскую Купель - и исцелишься!" И я исцелел. Вот, смотрите...

Он вскочил радостно и прошелся по бережку.

- Он подвиг принял! - крикнул Семен Устиныч. - Скажи, Миша, про подвиг.


Миша сел и посмотрел на меня детскими ясными глазами.

- Подвига нет тут, а... я хожу и ничего не имею. У нас все взяли. Когда я исцелел, я понял, что это нужно, чтобы у меня ничего не было. Хожу и читаю Евангелие. У меня даже и Евангелия нет, я наизусть. Приду и стою. Меня зовут: иди, почитай. Я читаю, и мне дают хлебца.

- Бла-женный! - восхищенно крикнул Семен Устиныч, любуясь Мишей. - Воистину, блаженный! Блаженни кроткие сердцем... блаженни, егда поносят вас! А что, поносят тебя, Миша?

- Нет - сказал Миша грустно. - Только всего один раз было, в Королёве, когда я пришел на свадьбу. У председателя волостного исполкома сын женился, коммунист. Было в январе, очень мороз. Я шел по деревне...

- Босой! - восторженно закричал старик, нежно поглаживая мокрые ноги Миши. - А двадцать два градуса мороза было!

- И мне стало больно пальцы. Бабы звали в избу и давали валенки, но я не мог...

- Обет даден! - строго сказал Семен Устиныч. - Пока не расточатся врази Его!..

- Да. Когда Россия станет опять святой и чистой. И вот, мне захотелось войти на свадьбу....

- Был голос ему! "Войди в Содом, где собрались все нечестивые и гады!"

- Да, будто голос: "Иди и скажи Святое Слово!" И я вошел. Все были нетрезвые и закричали: "Дурак пришел!" И стали смеяться.

- Над блаженным-то! - с укоризной сказал Семен Устиныч, гладя Мишу по голове, любуясь.

- И вылили мне на голову миску лапши... но не очень горячей...

- А он..! - закричал, вскакивая, Семен Устиныч, - что же он сделал! Миша, скажи, что ты сделал?!...

- Я стал читать им: "Отче, отпусти им, не ведают бо, что творят"...

- И потом он заплакал! - с рыданьем в голосе воскликнул Семен Устиныч, тряся от волнения головой.

- Да, я заплакал... от жалости к их темноте...

- И тогда... Что тогда?!..

- Тогда они затихли. И вот...

- Чудо! сейчас будет чудо!.. Ну, Миша, ну?...

- И тут, один из города, матрос Забыкин...

- Зверь! Убивал, как в воду плевал!..

- Да он меня тогда, в тюрьме, хотел застрелить, что я был кадетом...

- Вы слушайте... Ну, ну?..

- Он был пьяный. Он встал и... вытер мне лицо и голову от лапши чистым полотенцем. И сказал: - "Это так, мы выпимши"...

- И еще сказал!.. Это важно!..

- И еще прибавил, тихо: - "Молись за окаянных, если Бога знаешь... А мы забыли!"

- Мы - забыли!!. А Миша что сказал?!. Что ты ему сказал?..

- Я сказал: "Он уже с вами, здесь... и Он даже во ад сходил!"

- Мудрец блаженный! Ну, и что тут вышло?..

- И все затихли. И стали меня поить чаем.

- Но он не пил!!..

- Я не принимаю чая. Я попросил кипяточку, с солью... - сказал, застенчиво улыбаясь, Миша. - И я...

- .... пошел от них на мороз, славя Бога!..

- И радостно было мне видеть их лица добрые...

- Ах, блаженный! И теперь никто пальцем не смеет тронуть. Ибо дана ему от Забыкина бумага! Покажь бумагу...


Миша достал пакетик из синей сахарной бумаги и показал листок с заголовком страшного места и печатью. Стояло там:

"Дано сие удостоверение безопасной личности проходящего странника и блаженного человека Миши без фамилии и звания, что имеет полное право неприкосновенной личности и проход по всему месту и читать правильные слова учения своего Христа после експертизы его в здравом уме и легкой памяти. Подписал - тов. Забыкин".

- Хожу и проповедую... - сказал Миша.

- Ходит и проповедует! Скоро тронемся по губернии. Совсюду нас приглашают. А будут посланы муки и гонения, принимаем!

- Принимаем с радостью, - сказал Миша и поднялся. - В Чайниково пойду. Бочаров-плотник помирает, звали...

- Иди, голубок. Знаю его, много навредил. А вот - к разделке. Утешь, утешь.

Миша простился вежливо, взяв, по привычке "под козырек", к виску, и пошел.

- Смотрите! - сказал Семен Устиныч, - разве не на верную дорогу вышел? И все любят. И все отдает, что дадут. Господи, научи мя следовать путям Твоим!

Когда я уезжал из имения, был удивительно лучезарный день, блеск осенний. И в душе у меня был блеск. Провожали старенькие интеллигенты, крестили на дорогу, и это ласкало душу. Но не они трогали меня. Лаской прощанья све-тило русское солнце, и - не прощалось. И золотившиеся поля ласково говорили - до свиданья. И мягким, хлебным - тянуло от золотистых скирд. И провожавший меня до крестьянской межи старик братски-ласково говорил:

- Снежку дождемся... а там, по снежку, и в путь, на проповедь. Господи, благодать какая! Святые поля... И будем ходить по ним....

Я слез с тарантаса и пошел прямиком, полями, по размахнувшемуся далёко взгорью. По его золотому краю, на высоте, на голубиного цвета небе, белели человеческие фигуры, све-тились в блеске. Баба ли добирала там, мужик ли копал картошку, - но в каждом сиявшем пятнышке на полях виделся мне подвигающийся куда-то тонкий и светлый Миша.

Апрель, 1926 г. Лайды



  Шмелев И.С.    Новые рассказы о России


[В начало]   [Становление]   [Государствоустроение]
[Либеральная Смута]   [Правосознание]   [Возрождение]
[Лица]   [Армия]   [Новости]