No graphic -- scroll down
 Шмелев И.С.    Новые рассказы о России

Публикуется по: Шмелев И.С. Собрание сочинений в 5 т. Т. 2. - М.: Русская книга, 2001


ПРОГУЛКА

Ивану Александровичу Ильину

I

Жизнерадостный, полнокровный Поппер говорил, живописно откидывая падавшие па лоб пряди:

- Да, как будто бессмысленно. Но мы в ограниченных рамках, друзья мои! В рамках... я бы сказал, зде-чувствия, и Смысла мы осознать не можем. Жизнь, как некая онтологическая Сущность, начертывает свои проекции в невнятном для нас аспекте. Но можно как бы... под-чувствовать, уловить в какофонии Хаоса... таинственный шепот Бытия! Этот вдомый всем Абсурд, этот срыв всех первичных смыслов... не отблеск ли это Вечности, таящей Великий Смысл?!.

Он умел тонко мыслить, любил смаковать слова, вслушиваясь в их музыку, и это умиряюще действовало на заходивших к нему но пятницам. Его стеснили, оставив всего две комнаты; но эти комнаты; в книгах до потолка, покойные кожаные кресла, тяжелый стол красного дерева, от наследников Огарева, просторные окна особняка, выходившие в старый сад, с видом на главки Успения на Могильцах, манили в прошлое. К нему любили заглядывать, вздохнуть от постылой жизни.

Это были хорошие русские интеллигенты. Они возмущались зверствами и клеймили насильников в газетах за поругание революции, за угнетение самоценной личности. Но когда задушили и газеты, даже высоким идеалистам, верившим безотчетно в человека, сделалось совершенно ясно, что здесь человеческие слова бессильны. Отвергая принципиально борьбу насилием, непоколебимо веря, что мстина победит сама, они стали терпеть и ждать.

Заходил к Попперу Укропов, благородный его противник, человек пожилой и, несмотря на мытарства, все еще очень грузный. Под влиянием пережитого он пересмотрел свою философию и отверг, и теперь работал над капитальным трудом - "Категории Бесконечного: Добро и Зло". Когда-то спорщик, теперь он молчал и думал, жуя черные сухари, насыпанные по всем карманам.

Бывал математик Хмыров, высокий, замкнутый человек, произносивший за вечер десяток слов, но веских. Его матовое лицо и черная борода в проседи приносили спокойствие.

Захаживал еще Лишин, знаток кватроченто и чинквеченто, мечтавший уехать за границу. Он бродил теперь по церквам, открывая старинные иконы, и ставил свечки. Часто крестился и говорил: "Как Господь!.."

Забегал подкормиться Вадя, утиравший лицо кудрями, увлекавшийся Пушкиным и Маяковским, - поздняя поросль века. Он легко опрощался, ходил без шляпы и босиком, подсучив штаны, и недавно прославился, выпустив книжку "Вызов" - в одну страничку:

Небо - в окошко!
Луну - в сапог,
Как кошку!
Бог!


Его стыдили, а он хохотал восторженно:

- Поддел! "Бог"-то ведь с большой буквы!.. Начало стиха, не придерешься!..

Бывал хрупенький старичок, милейший Семен Семеныч, писатель из народа, с подмигивающим глазком, но скромный. Он притаскивал иногда кулечек, - "для поддержания философии", - и тогда услаждались салом и даже запеканкой.

Уже миновало время, когда не раздевались по месяцам, таскали ослизлую картошку, коптили вонючие селедки, меняли, хоронили... Стало легче, и обострялась потребность духа: осмыслить и подвести итоги.

- Миллионы трупов, людоедство, донельзя оскотинели... - говорил Хмыров в бороду

- Четыре года - момент. Момент - не мерка! - чеканил Поппер. - Берите перспективы, углубите. Чекисты.... - понижал Поппер голос, - гекатомбы. Верно. Но это воплощение смерти в жизни, это призрачность самой жизни, когда грани реального как бы стерты... этот пьяный разгул меча... не обращает ли это... к вечности??!...

- Естественно, обращает.

- Не каламбурьте. Разве мы не шагнули за грани всего обычного, разве не выветрили из душ многую пыль и гниль перед всечасной проблемой смерти? Разве не засияли в нас лучезарными блеснами благороднейшие алмазы духа?!. Разве не раскрылась в страданиях бесконечность духовных глыбей?..

- Зло... - говорил из угла Укропов, жуя сухарик, - в вашей концепции принимает функции блага. Разберемся. В аспекте безвременности. Зло как философская категория не есть то зло, которое, по чудесному и потрясающе точному слову Блаженного Августина...

- А если не из философии, а попросту?.. - подмигивая, вмешивался сбочку Семен Семеныч. - Сколько было философов и, крови, а благородного блеска нет?.. Подешевле бы как-нибудь нельзя ли?..

- Вчитываясь, господа, в Пушкина... - вмешивался, волнуясь, Вадя, и кудри его плясали, - нахожу теперь величайшее в "Пире во время чумы"!.. Что-то... прозрение!.. Вот, позвольте... -

Что делать нам? в чем помочь?
............
Зажжем огни, нальем бокалы,
Утопим весело умы -
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы!

- Аркадий Николаич... только в иной плоскости... - путался он словами, - что "мы обращаемся в Вечности"! Вот, Пушкин опять...

Все, все, что гибелыо грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья -
Б е с с м е р т ь я, может быть, залог!

- Кто это говорит?! - вздыхал из угла Укропов. - Не Пушкин, а потрясенный, потерявший любимых! Пушкин предвосхищает Достоевского, дает "надрыв". А Аркадий Николаевич, здравый, через "чуму" - приближает к... Вечности! И, конечно, никакого "шепота Бытия" не слышит!

- Слышу! Представьте на один миг...

- Один мне писал, в начале "шепота"... - говорил веско Хмыров: - Почему возмущаетесь? Почему самому Пушкину не верите?! - "Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю"! - Подошло мальчику под ребро. Неделю в погребе прятался. Полагаю: не до "упоения" было.

Так они шевелили душу.


II

"Ходили по краю смысла", как выражался Поппер, и в этом была даже красота. В кусочке хлеба, в его аромате и ноздреватости теперь открывался особый смысл. В розоватых прослойках сала, в просыпанной пшенице, которую подбирали, как святое, вскрывалась некая острота познания. Кристаллик сахара, выращенная в горшке редиска наливались особым смыслом. Даже ходить неряхой - и в этом было что-то несущее.

Открывались новые радости. Аксаков являл чудесное простотой: "Вода - красота природы"! Тургенев ласкал уютом. История России блистала грозами, светилась Откровением. Собрания "вечного искусства" томили сладчайшей грустью, сияли отблеском Божества. Мечталось уехать за границу.

- Да, хорошо бы за границу... - признался Поппер.

Как-то Вадя принес "открытие":

- Это что-то непостижимое!.. "К вельможе"!.. Вчера... всю ночь... десятки раз... весь мир!..

............
Лишь только первая позеленеет липа,
К тебе, приветливый потомок Аристиппа,
К тебе явлюся я; увижу сей дворец,
Где циркуль зодчего,............

Он читал вдохновенно, прячась в своих кудрях. Да, удивительно. Поппер взял с полки книгу...

............Ступив за твой порог,
Я вдруг переношусь во дни Екатерины,
Книгохранилище, кумиры, и картины,
и стройные сады............
Я слушаю тебя: твой разговор свободный
Исполнен юности............
Беспечно окружась Корреджием, Кановой,
Ты, не участвуя в волнениях мирских,
Порой насмешливо в окно глядишь на них
И видишь оборот во веек кругообразный.

Открыли тетради "Столица и Усадьба", томики - "Подмосковные". Сколько перлов! И не замечали как будто раньше? Поппер сознался, что не бывал ни в одной усадьбе. Лишин знал хорошо Европу, а "усадьбы откладывал". Укропов "все собирался, да так и не собрался".

- Остатки "варварства и крепостников"-с, - постучал пальцем Хмыров. - А вот при "ше-поте Бытия"... на Театральной, пирамидку из досок видал, для собак удобно. И на ней Карла Маркса сидит.

Решили делать экскурсии.


III

Как-то сошлись на вокзале, с мешочками: хорошо закусить в парке, подле Дианы или Флоры. К ним подошел, в галифе, с кобурой, справился: кто, куда?

- А, всерабисы... Можете.

В вагоне говорили об искусстве, об Архангельском-Юсупове. Какой-то пьяненький пробовал задирать и обозвал "голопятыми".

- Все им гуля-нки!.. Зна-ю... Не переводются... есупы!.. Какии у вас... архангелы?.. Мало вам, что Господни... храмы... Я зна-ю!..

На остановке сошли. Потянулись поля картофеля, изрытые, в ворохах ботвы. Кое-где добирали бабы. Было начало сентября, сухая и ясная погода, припекало, сверкали паутинки. Приятно было идти по пыли, мягко. Вдали темнел плотной стеною бор, белела колокольня.

Поппер прочел накануне "Подмосковные" и объяснял подробно:

- Въездными воротами, - с барельефом Трубящей Славы, - вступаем в парк, где когда-то прогуливался Пушкин. Бор раздвигается, и в перспективе аллеи - величественная арка, сквозные колоннады, - подлинный "гимн колонне", "одна из лучших мелодий в тоне, которым звучала русская архитектура конца восемнадцатого века"! Дом с круглым бельведером. Дух Кваренги, Огарева и дерзновенного, хотя отчасти и подражательного Казакова, Паоло Веронезе и Тьеполо, декоративная живопись барокко... Мы почувствуем Гюбера, Греза и Ротора в неувядающих полотнах, увидим былую прихоть - интимную комнату портретов прекрасных женщин - "привязанностей"... голубую, под серебро, "спальню герцогини Курляндской"...

К тебе, приветливый потомок Аристиппа,
К тебе явлюся я............

Надвигавшийся бор синел; чувствовалось его дыхание. Томили поля изрьггостыэ.

- Мы в грязном, разрытом доле... - рассуждал, проникаясь, Поппер, - но мы продвигаемся туда! Нет, в самом деле: серость, и - темно-зеленый бархат, укрывающий "светлый мир"! Дикое поле и тут же невидимое... близко-близко, - нетленное!.. Чудеснейшие возможно-сти...

Смотри: вокруг тебя
Все новое кипит, былое истребя.
Свидетелями быть вчерашнего паденья...

- Позволю себе перефразировать:

Опомнятся младые поколенья!..

А Семен Семеныч пропел, мигнув на копавшую у дороги бабу:

Жестоких опытов сбирая поздний плод,
Они торопятся с расходом свесть приход.

- А почем, матушка, картошка-то? - спросил он говорком бабу.

- Ну тебя, старый черт!.. - огрызнулась баба. - Скидай штаны - дам пригоршню!

- Скидать-то стыдно, красавица... - сказал старичок под хохот.

- Слопали нонче стыд-то!.. - швырнула баба.

Купили за полтораста тысяч с полподола картошки: хорошо будет спечь в золе! Попался солдатишка в разухом "шлеме", на кляче вскачь, гикнул на них - "това-рыщи-и!"... - Вадя пустил вдогонку:

Дурак на лошади,
Колпак на дураке,
Звезда на глупом колпаке!

- До этого надо довести, само не станется... - сказал Хмыров...

Вот он и бор. Ворота с Трубящей Славой. Оглядели, пошли аллеей, в высокой сухой траве. Было тоскливо, тихо. Пахло сухим застоем. Вкрапленные, кой-где золотились в бору березы.

- Едут...

Бежала буланая лошадка, с черной, под щетку, гривкой; звонили мелкие бубенцы на сбруе. В желтом кабриолетике сидела пара. Кругленький старичок, с острой седой бородкой, в бархатном картузе, в перчатках, почмокивал вожжами. Он внимательно поглядел и что-то сказал соседке. Она кивнула. В широкой шляпе, широкая, с букольками у щек, она была старичку под пару. Прокатили.

- Афанасий Иваныч и Пульхерия Ивановна, стиль-модерн! - подморгнул к ним Семен Семеныч.

- Должно быть, осматривали... тоже.

- Отражение прошлого! Мирно катят на станцию, из усадьбы...

- И на своей лошадке! Уцелели еще такие...

- Господи, какая удивительная встреча!.. - промолвил грустно всю дорогу молчавший Люпин. - Господи-Господи... где все?!.

- Смотрите... колонны в соснах! А вон бельведер!..

Они приостановились и смотрели.

- Прошлое...

- И говорит это прошлое: "Что!.. панихидку пришли служить?.."

Величественная арка ворот. За нею сквозные колоннады, за ними дом - белая тишина у леса - проблескивает пустыми окнами. Холодный, слезливый блеск.

- Стай-ай!!.. - всполохнуло их сиплым ревом. - Вам говорят... назад! Ступай сюда...

И явственно звякнуло прикладом.


IV

Сбоку арки сидел на пеньке солдат, звезда на шапке. Они подошли покорно.

- В чем дело, товарищ?.. - небрежно спросил Поппер.

- А вот... уходите.

Это был белобровый парнишка, с слюнявыми губами. Он поставил винтовку к арке и стал колупать ладонь.

- Почему?! У нас ордер...

- Мало что, а... уходите, больше ничего.

- Да позвольте... почему мы должны уходить?!. - возмутился Поппер, обзывая мысленно сопляком.

Солдатишка отколупнул мозоль и стал раскусывать.

- Я энтих делов не знаю. Вам говорят, ступайте... а то начкара свистну сейчас. Он вам тогда скажет, почему...

- Товарищ, не будьте цербером! - сказал Вадя, лротягивая солдату папироску. - Хоть покурить, что ли...

- Парнишка взял папироску и положил за обшлаг, как и должное.

- Видите, товарищ... Этот старинный дворец сохранен рабоче-крестьянской властью для всех граждан... и мы, как граждане...

- Энто я без, вас знаю, что рабочая власть...

Они закурили, ждали.

- Нечего мне вам объяснять. Не враз попали. Сама уехала, а без ее нельзя. Только вот со стариком отъехала... Небось она вам попалась?

- То есть как?.. При чем тут... Кто это она? - заговорили они все вместе.

- Живем тут со стариком, охраняет От ее зависит. И ключи у ней... Поедет и запрет.

Они смотрели, не понимая, вглядываясь друг в друга.

- Может, к зятю поехали... тогда не скоро. А может, на Смоленской, купить чего. Она часто ездит, катается... - расколупывая ладонь, болтал парнишка. - Хотите - погодите... по лесу погуляйте. Этого она не воспрещает. А коль к самому поехали, до ночи не воротются. Он в Ильинском теперь живет.

- Кто он?.. - спросили они все вместе.

- Товарищ Тро-цкай... кто! - подтряхнул головой парнишка. - Евоная теща, полныи пол-номочии! Троцкая теща... поняли теперь? При себе допускает, а так велит гнать. Боится, покрадут. Теща евоная, самого Троцкова! А то как ничего. С которыми и сама ходит, рассказывает, как у их там... о-ченно сильвировано!..

- Мммдаааа... - промычал Хмыров в бороду. - Были князья, теперь те-ща!..

- Понятно, все ее боятся... Троцкая теща! А об князей я не знаю, рязанской я. Каки-то, словно, жили, сказывали тут некоторые люди... что хорошего роду. Конешно, теперь все - народное. А старик ее вроде казначей, с сумкой ездит. Отвезет чего, а то привезет... деловой! Ну, она шибчей старика.

- Так-с. Строгая, выходит?

- Не шибко строгая, а... Надысь Артемова нашего на трои сутки запекла! А так. Сказал, про себя... несознательный он, конешно. Ну, она дослышала, враз в телехвон, самому! Нажалилась. На трои сутки, для дисциплины! Вы как... не партейные? Под копытом видит! Живот надысь у ей схватило, ночью... сметаны облопалась... Тут у их во-семь коров, молоком торгуют... Солдата в аптеку ночью погнала, за семь верст! Сво-лочь какая, погнала!.. - оглянулся с опаской солдатишка. - Разве энто порядки? Царица, вон говорят, у нас и то так не гоняла...

Он глубоко запустил руку под шинель, под мышку.

- Заели... все тело зудится, а мыльца нету.

Они пожалели и дали ему на мыльце.

- Значит, никак нельзя без нее?

- Не, ни под каким видом.

- Мы бы недолго... Может быть, как-нибудь?..

- Да что вы, махонький, что ли... не понимаете! Говорят вам, ключи с собой увозит... никому не доверится! Наши-то бы пустили поглядеть... Жалко нам, что ли! Гляди, пожалуйста. Вот, глядите отсела... на воздухе-то и лучше даже. А то, может, дождетесь. Пообходчивей как с ней... шляпу ей сымете... она вас, может еще, и сама проводит, все вам расскажет. И со стариком, где спят, покажет. Надысь я видал... о-ченно сильвировано! Постеля у их голубая, и весь покой голубой, и серебряный... И спять под пологом, с бахромой... сказать, балда-хон!..

- "Спальня герцогини Курляндской"! - сказал Хмыров. - Наследнички.

- Но это же... ужасно!.. - воскликнул Поппер.

- Спят-то что? - спросил, ухмыляясь, солдатишка. -Они супруги... уж это как полагается.

- Не то, а... Ждать-то долго.

- Видно, надо играть назад! - перебирая бороду, сказал Хмыров.

- А то погодьте. Враз попадете, она ничего, обходчива. Песни мы им надысь пели, сорок человек... гости были. Наши им песни ндравются, чтобы свист!.. Велела по стакану моло-ка...... выдать!.. - выругался с оглядкой солдатишка. - Заместо водки!..

- Да к вам-то какое они отношение имеют?! - дернулся-крикнул Валя.

- Мало что. Всякий отношении. Значит, такой закон, допущены до дела...

- Не-ет, он не дурак... - сказал Хмыров, когда, прощально взглянув на дом, потянулись они аллеей. - "Всякие отношения имеют"!..

Дошли до Трубящей Славы.

- Дотрубилась, голубушка! - сказал разговорившийся что-то математик.

Пошли картофельные поля. По взъерошенной дали их еще копались пригнувшиеся люди, добирали.

- До чего же все гну-сно!.. - воскликнул с тоскою Поппер.

Укропов жевал сухарь. Он всю дорогу молчал. Молчал и Люпин. Когда говорили с солда-тишкой, он отошел под сосны, смотрел на дом и что-то шептал - крестился. Плохи были его дела. Хмыров шагал раздумчиво. Дошагал до Поппера и положил руку на плечо

- Ну, как насчет... "шепота Бытия"?!.

- Отстаньте, Аркадий Николаич... - устало сказал Поппер. - Этот факт...

- ...что нет никакого "шепота", а самая-то обыкновеннейшая теща......! - выругался не-жданно математик, что не шло уж к нему совсем.

- Куда вы... Вадя?!. - закричал Поппер, видя, как поэт побежал от дороги полем.

- Оставьте его... - шепнул в какой-то тревоге Лишин. - Опять это с ним. Недавно зашел ко мне... забился на диванчике: Ужасно, ужасно, ужасно! - Лишин потер у сердца. - Потише, господа... скоро очень идем:

Подковылял ослабевший Семен Семеныч: плохо он закусил в дорогу. Поморщился, под-моргнул.

- "И пошли они, солнцем палимы"... - хрипленысо рассмеялся он. - А то в деревне, быва-ло, плясовую пели. "Ах, теща моя... доморощенная! Ты такая, я такой... ты кривая, я ко-сой!.."

- Нет, эта не кривая... и очень даже не кривая! - сказал через зубы Хмыров. - А вот насчет косины-то...

- Да что же мы, господа... - всплеснул неожиданно Укропов, - в лесу-то не закусили?!.

Возвращаться не стоило. Вон уж и полустанок, и Вадя выходит на дорогу. И минут через двадцать поезд.

Июнь, 1927 г. Ланды



  Шмелев И.С.    Новые рассказы о России


[В начало]   [Становление]   [Государствоустроение]
[Либеральная Смута]   [Правосознание]   [Возрождение]
[Лица]   [Армия]   [Новости]