No graphic -- scroll down
 Шмелев И.С.    Новые рассказы о России

Публикуется по: Шмелев И.С. Собрание сочинений в 5 т. Т. 2. - М.: Русская книга, 2001


ДВА ИВАНА (История)

I

В Крым Иван Степаныч попал прямо из костромской глуши.

На учительских курсах он понравился прилежанием и скромным видом, и ему предложили нежданно место учителя в городке у моря. Заветная мечта - пожить в Крыму хоть недельку - блестяще осуществилась, Крым представлялся ему чудесной страной - "за гранью непогоды", - светлым и дивным садом, который когда-то будет по всей земле. Там и личная его жизнь изменится, посветлеет. Он был мечтателен. У теплого моря... - да это прямо Италия! Удивительный быт татар, очаровательная природа, горы под облака, таинственные огни маяков за бурною далью моря!.. Он ухватился за место с радостью, приехал - и не ошибся: школа была прекрасна, море и горы - еще прекраснее.

Вскоре он женился на черноглазой учительнице-гречанке, И месяца через два она шепнула ему стыдливо: "Я, кажется..." От счастья он осмелел и купил клочок пустыря в рассрочку, завел огородик, садик, пчел - продавал мед приезжим... Через год жена опять сказала ему: "Я - уже!", и Иван Степаныч решил построиться.

Он был тихого нрава, с доброй народнической закваской. На книжной полочке у него стояли Короленко и Глеб Успенский, висели в рамочке Некрасов и Златовратский. Он читал "Русские ведомости", - раз даже напечатали там его заметку о хрестоматии для татар, - и, выпив на именинах стаканчик красного, с чувством подтягивал, пощипывая бородку; "Выдь на Волгу... Чей стон раздается?.." А когда шел ночью домой и глядел на звезды, в нем кипели горячие чувства к народу и человечеству. Вспышки далекого маяка за кипящим морем вызывали любимое:

"А все-таки впереди... огни!"

В это он свято верил.

И уже собирался он строиться, уже отпускали ему в рассрочку камень и черепицу, - как все расстроилось: с год уже шла война, недоставало людей, и Иван Степаныча позвали на помощь. Он был очень высок и худ, - ребятишки прозва ли его "селедкой", - и с грудью у него было что-то, но его все же взяли. В день призыва жена объявила ему, что она -"опять!". То и другое он принял не без волнения, но покорно, как народную тяготу, и так же честно подгонял к войску воловьи гурты, - его сунули в это дело. - как обучал ребят букве "е".


II

В том же городке, в Слободке, жил-работал дрогаль Иван. Занесло его к морю из-под Рязани, на дачу водовозом. Он огляделся, сколотил деньжонок, женился на заезжей тулячке, купил плановое место с развалюшкой и занялся извозом. Жена нарожала ему ребят, и он решил осесть прочно. Домишко перетряхнул, прикупил лошадь, завел корову. Но тут началась война, и дрогаля потребовали на помощь. Было ему уже к сорока, и пробовал он отмотаться грыжей, но его взяли за дюжий вид, и попал он на то же воловье дело, к Ивану Степанычу подручным. Так они и служили вместе.

В тягостную минуту Иван Степаныч успокаивал себя доводом, что война - естественный результат человеческого несовершенства, но последствия ее могут быть благотворны. И давно лелеемое, заветное, - дух захватывало при мысли! - вставало перец ним в красоте ослепляющей. А Иван-дрогаль никаких доводов не имел и считал войну злом, из которого надо выкрутиться как можно скорей и лучше, - во всяком случае, с пустыми руками возвращаться домой не следует.

Сидя у костерка в степи или в скотском вагоне, провожая быков к тылам, оба с тоскою думали о семье. Иван называл войну господской затеей, а Иван Степаныч старался войну осмыслить.

- Война, - говорил он, - явление стихийное. Люди, Иван, еще дикари. Когда моральный уровень человечества поднимется, тогда и войны не будет. Человечество, понимаешь... стремится к звездам! нравственно улучшается!..

- Не надо мне никаких звезд... это все генералам нужно!

- Чудак!.. - смеялся Иван Степаныч. - А может, после войны перемены будут... государственные?!..

- Не надо мне ничего, никаких переменов. Мне мое отдай! Хозяйство горбом наладил, семья...

- Тебе!.. мало ли что... а перед всей-то жизнью мы с тобой что? мошки!! перед человечеством?!..

- А, блажной ты, Иван Степаныч! кака така я мошка?! Коль все мошки, с чего ж я-то буду плошей других?! Тебе вот звезду нужно - и сшибай, а мне мое! Ты вот про человечество, и я тебе тоже по человечеству говорю... Другой год по пустому делу быков гоняем, а семья без хлеба, поди, сидит. С лошадями Анисье не управиться да с детями... Вам вон доходы какие, может, идут, а нам что!.. Кончать надо эти порядки.

- Вот и будет... перемена какая... Если стихия разольется... - перед ней все бессильно! - намекал осторожно Иван Степаныч.

- О-пять ты свои стихи! Не дураки и мы тоже... Нет, кончать надоть эти порядки.

Хоть и недоговаривали, а Ивану Степановичу казалось,что у них думы общие, и он был доволен. Но когда взбесившийся бык припер рогами и сломал ему два ребра, и, .Подлечив в госпитале, отпустили Ивана Степановича совсем, он признался себе, что надо смотреть проще, и с радостью поехал домой, поплевывая кровью.

Поехал с ним и дрогаль Иван, которого отпустили на побывку/


III

Прибыли они в Крым весной, под синим небом. Тополя стояли зелеными столбами, дороги пылили белым, цвели сады, пахло морем и свежей степью. Они наняли знакомца Керима и покатили, - и в мыслях было уже домашнее. Но было еще одно, новое у всех в жизни, чего не видно было в полях: произошла революция. Иван Степаныч принял ее восторженно. Иван не принял ее никак: он лишь прикидывал, что из этого для него выйдет. Одно он решил твердо: на фронт он уже не вернется, потому что пойдет "разделка". Что за "разделка" - для него было не совсем ясно, но он ото всех слышал одно и то же и затаил в себе накрепко, как полезное для него.

- А что, Иван Степаныч... "разделка" вон, сказывают, будет?..

- Пока трудно сказать, что будет... выяснится!.. - весело говорил Иван Степаныч. - Знаю только, что хорошо будет! Народ теперь полный хозяин... открыт выход народным силам!..

- Си-лам... правильно! - одобрял Иван.

- Теперь... все для народа и все - народу! - взволнованно говорил Иван Степаныч, и слезой поблескивало в глазах.

- Все?! Это ты дело говоришь, вот это пра-вильно!

Стали Керима расспрашивать, как дела.

- Никакой дела... рыва-люций! За бутилка вино давал! - ткнул Керим в солдатские новые штаны.

Потрепал себя по затылку, замотал головой и засмеялся.

На Перевале остановились наладить тормоз. Легко дышалось, - снежок еще лежал по дубкам. Весело было, что все так же синеет в туманпе море, внизу уже наступило лето, и сейчас в это лето они опустятся.

- Сейчас и до-ма... - сказал Иван, прикуривая в горстку. -Припасу-то везешь, Иван Степаныч?.. Ну, какого-нибудь... деньжонок. Чай, порядкам наколотил... любого зашибешь по письменности!..

- Нет, голубчик... я этими делами не занимаюсь!

- Тол-куй!.. Что через тебя денег-то прошло-о! Война-то тебе за радость. Ну, что я перед тобой... чего с сенца-то насшибаешь, а и то малость принапас. Теперь домишко поправлю, коровку прикуплю... да выше меня и человека не будет! Да, гляди, по "разделке" что накапает... А ты это верно насчет войны тогда... Голо-ва ты, прямо... как вот нагадал!

А Иван Степаныч про свое интересовался:

- А как, Керим... радовался народ шибко? Татарин попридержал конец, обернулся и сверкнул зубами:

- Дурак с ружьями ходил... чиво радовался?! Хароши пасажир нема!..

И погнал под гору.

- Про сады-дачи чего слыхать? - справился Иван. - Делить-то будут?

Поддернул коней Керим, метнулся, ожег зубами:

- Я тебе дал!!! Весь земля наш, татарски!!!.. Морда будем делить... твой рыва-люции!.. - крикнул татарин горлом и плюнул в пыль.

- Во, забрало! - подмигнул Иван. - Шибкие дела будут... держись, Иван Степаныч!

А Иван Степаныч смотрел, мечтая, в синевшую туманность. Дремотной она казалась и праздничной. Ширь-даль какая! "А они и не чувствуют величия совершившегося! Сады да штаны... А какие возможности открываются!.."

Донесло благовест с городка, - воскресенье было. Иван Степаныч толкнул Ивана и крикнул, показывая в беловатые пятнышки:

- Слышишь... звон-то?! Вот она, революция-то, - Пасха наша!

- К обедням благовестят... - сказал Иван. - Сколько годов в церкви не был!..

- И церковь обновится... и там будет революция!

- Бога в это дело мешать не годится, это ты зря. Попы свое знают, а мы уж промеж себя... и на церкву выделим, без обиды: Главное, чтобы на семейное положение, у кого дети. У меня вот их четверо: а есть какие сады! вот у Зурибана... а их и всего-то двое! И капиталы имеются...

- Нет, Иван. Революция должна и церковь обновить!

- Обновить-то, понятно, надо... - отчислим там...

Стало видно и виноградники - коврики по холмам, и белые брызги - дачки. А там и сады пошли развертываться в долинах и горы пошли кружиться...

Петлями пошла дорога.


IV

Приехали и расстались.

Было много заплат и дырьев, а праздника что-то не было. Красный флаг висел кое-где с балкона. За городового стоял газетчик, с повязкой на рукаве. Ребятишки играли "в революцию". Висела вывеска - "Народный Университет". Распоясанные солдаты гуляли с девками в розанах. Пылили автомобилями "уполномоченные". На базаре стали ругать "буржуем".

Хотелось Ивану Степанычу отдохнуть, в садике покопаться, но тревожная совесть заставляла "делать". Как и что - этого он не знал, но горячо взялся "делать". Он записался в партию, - иначе было нельзя "делать". Зачислился в комитеты, и ему обещали "широкое поле деятельности". Писал "Проект обновленной школы", хрестоматию для татар, устав о родительских комитетах, ввел бесплатные завтраки, отме-нил утреннюю молитву, получал повестки на заседания и посылал телеграммы о кредитах. Ему тоже посылали телефонограммы и предложения, наезжали делегаты, товарищески пожимали руку и предлагали "пересматривать" и "вносить". Кредиты обещали щедро.

После бессонной ночи и трудового дня он выступал на собраниях и говорил со слезами, что "жить в эти великие дни - великое счастье!". Ему кричали садовники, дрогали, воденщики:

- А насчет дач?.. про сады как?!.. Про сады он еще не знал и восторженно повторял выдержки из речей - в газетах, - особенно поразившие:

- ...и позволю себе закончить историческими словами: "Мы бесконечно счастливы, что нам удалось дожить до этого великого момента... что мы можем творить новую жизнь Народа - не для народа, а вместе с народом!!"

Его перебивали: к делу! Он смущался и говорил невнятно.

Его позвали в лазарет солдаты, как своего. Он и им говорил восторженно, что "будущее принадлежит народу, выявившему в эти исторические дни свой гений...". Здоровяки в красных бантах требовали - "насчет войны, да повеселей!". О войне он говорил неопределенно и продолжал свое: "...Мы можем почитать себя счастливейшими людьми! Поколение наше попало в наисчастливейший период русской истории!.."

Ему свистали. А когда он закончил заветным призывом - "подыматься к звездам", его перебили смехом: "А не сорвешься?!.."

Он говорил о величайшей трудности первых шагов, об ужасном наследстве - темноте народа, и закончил до слез задрожавшим голосом: "И хоть темно еще, и не для всех еще видима дорога в прекрасное будущее, но все-таки... впереди... огни!"

Ему похлопали. Но появился дрогаль Иван, в новой рубахе писарского сукна, с огромным бантом, и объявил, что про огни это напрасно, что огней нам пока не надо и чтобы делить по-братски и на каждое дате чтобы... Дрогаля проводили весело и вынесли резолюцию: давать сливочного масла на макароны, варить лапшу из баранины, по бутылке красного для здоровья, и чтобы гулять по ночам - для воздуха! - потому что теперь свобода.

Иван Степаныч перестал выступать, а тревожная совесть говорила, что надо "делать", и он объявил лекцию в "Народном Университете" - "О нравственных предпосылках революции". Но пришло всего пять человек, знакомых.

А жизнь варилась. В новом земстве вертели новые, бойкие, речистые. Оклады установили тоже новые, но они скоро кончились: деньги вышли, а новых не поступало. Иван Степаныч затратил "из своих" на бланки и телеграммы, - и этих ему не уплатили. Ночью порвали у него розы и поломали посадки, выдрали рамки с медом и подавили пчел. Он только вздохнул: "Какая некультурность!"

На берегу шли митинги, вносились требования. Дрогаль Иван говорил о крови, которую проливал в окопах, ради господ. "Господам нужны звезды и капиталы, а бедному человеку!.." Требовал на каждое дите по десятине садов и виноградников, а дачи там - глядя по семейству, потому что теперь "открылась в народе сила!". Слушал его Иван Степаныч и узнавал знакомое.

Он перестал ходить на собрания, пописывал доклады и волновался, дадут ли жалованье. Татары объявили "свое царство" и принялись резать греков. Налетели матросы из Севастополя и принялись избивать татар. Убили у Ивана Степаныча в садике знакомца Керима, прятавшегося в водяной яме, а Ивана Степаныча арестовали - почему татарина укрывает?! - и грозили утопить в море, да заступился дрогаль Иван: "Влажной он, товарищи! Служили вместе:Только что вот ребят велит не учить молиться..."

А потом пришли немцы и успокоили. Все подорожало, жалованья не хватало и на неделю. Иван Степаныч продал шинель и брюки и стал пробавляться уроками за хлеб. Прошел год бестолковой жизни, и жена объявила, что она - "опять". Тут Иван Степаныч упал духом и принялся работать на виноградниках, какие еще остались. Беженцы с севера продавали вещи, дачи. Пошел азарт. Заторговали, кто чем. Ивану Степанычу торговать было нечем, за землю грек требовал уплату, дети просили молочка...

Тут Иван Степаныч вспомнил про дрогаля Ивана и пошел в Слободку, понес новые сапоги - последнее, что осталось у него от фронта.

"Ладно, - сказал Иван, - надо помогать друг дружке. Маленько поукрепился, пользуйся. Анисья моя молочком уважит".

Иван Степаныч горячо пожал мозолистую дрогалеву руку и укрепился духом. Бодро шагал домой и в волнении повторял: "С нашим народом не пропадешь!.."


V

Каждый вечер ходил он с бутылкой за молоком в Слободку. Шагал в пыли и высчитывал:

- На двадцать рублей дешевле других берут. За месяц уступки... шестьсот рублей!..

Сумма поражала его, и он вспоминал время, когда покупал три бутылки, ел баранину и даже выписывал газету.

"Мы тонем! - с ужасом думал он. - Представители духа, мы сходим на нет. На смену идут эти...":

Он смотрел на домишки с садиками. В вони отбросов и навоза жили "утрудяшшии", - так называл их теперь в раздражении Иван Степаныч, - дрогали, молочники, огородники, скупщики... Недавно он называл их чудесным словом - народ.

...Прачка Марья... Купила корову за сто тысяч! "Огурец" дерет за головки пятнадцать тысяч и пьет винцо. Свинью продали за шестьдесят тысяч! а мы гибнем... Они знают - и все же считают меня буржуем. Вот итог всех усилий! А революция духа где? У меня болит печень и грудь, пятеро душ на шее, а им... все равно! Считают на миллионы и заплывают салом.

Проходя мимо фаэтонщика Шевчука, Иван Степаныч по-чувствовал озлобление.

"...Кричал на собраниях, что надо по-братски, а с меня, с учителя его мальчишки, требовал за прокат наседки тысячу! О, род.жестоко-выйный!"

Доение коров по дворикам, всплески, хрюканье и мычанье - звуки налаженности и сытости - раздражали.

"...Сумели наворовать за смуту, скупить за пустяк... теперь - не трожь! А все рычат, что мы донашиваем шляпы и воротнички. Мы верили, что грядет новое и прекрасное, голодали, сгорали, гибли, а они дорвались и будут обрастать салом! На Пасху у меня не было белого хлеба, а они пекли куличи...

...И я начинаю опускаться, копаюсь в пошлости! - поймал себя Иван Степаныч на куличе. - Надо быть выше. Я могу подыматься на вершины духа, где у них закружится голова! Да если бы я, с моими знаниями, захотел отдаться пошлому их приобретательству!.."

Дворик Ивана котлом кипел: хрипели в закутке свиньи, гакали гуси, посвистывали утята, выдоенные коровы пускали слюну на зеленые вороха, засыпанные отрубями. Пахло сытью, - и Иван Степаныч почувствовал голод до тошноты, увидев блестящий жбан, пенившийся парным молоком, доверху.

...Три коровы, лошади, куры, овечки, свиньи... Откуда сие? Мудрый Эдип, разреши! Кто-то обессилен, ясно...

Красная круглая Анисья цедила молоко.

- В горницу проходите. Мой чайком напоит. Давно, поди, чаю не пивали!..

Иван Степаныч уныло отказался, но дюжий дрогаль явился на пороге:

- Господину пи... дагогу! Да нет, ты нас не по молочку знай, а как настояще стоюших... Ну буде куражиться, в сам деле! Ве-селый я нонеча, и-ди-и!..

И опять прихватил Ивана Степаныча под мышки.

В белой горнице пахло салом и сдобою, сиял самоварчик-дынька. Иван Степаныч взглянул на стол, в сине-желтых букетиках, - и зарябило: залитый сметаной творог, кусище шафранного пирога с глазастыми яйцами, ком масла в дырках, в матовом жире холодец, вино...

- Вечеряю! Ешь-пей, Иван Степаныч! - размашисто ляпнул по столу веселый дрогаль. - Ошибся маленько нонче, другой хваетон торгую... Давай... мадерцы? Во как живу теперь! Пируй без внимания... Где это видано?! Телятина за семьсот" а у меня и кошка не ест... На кой они мне, бумажки?.. Матка, чего уставилась?!.. Ташши мозги телячьи!.. да яичкем закрась... да кулича давешнего спроси! Учителя своего угощай, лишей учить вас, дураков, будет!..

Машка зарделась и шмыгнула.

- Деньги энти корзинами вожу... Самоваришко вот генеральский за восемь тыщ забрал, а ему цена... двадцать! Зеркальную трюму у Губкиной барыни прихвачу за пятерку... шибко набивается. Не выдержать им рубля финанцов! Четвертого коня покупаю, за сто за пятьдесят! Сдавай позицию, потому... народ пошел, прямо... развитие финанцов! Вот тебе и мозги телячьи, с яичкем, ешь без внимания... Где ты их найдешь? за боле тащи?!

Давно не видал Иван Степаныч такого изобилия. Он ел все, что черпал ему дрогаль вилкой и пальцем в дегте; выпил и мадерцы.

- А бедному люду как?..

- Теперь энто отменено, не полагается быть! Бастуй-крути!.. А ты чего впустую?! Да с ма-слицем! За две тыши угнали, а у меня без внимания... Да мозгов-то приложи, во как я сыт! Умней будешь! А Машку пуще всего арихметике и в гости ко мне ходи... без внимания, чего хошь. Хошь утячьих яичек дам на выводок?! С утенком будешь, сала иатопишь... Во, она, ривалюция-то чего доказала! Господь-то как определил... а ты напротив Бо-ога хотел!.. Я-а, брат, помню... про церкву тогда смеялся!.. Понятно, не сказываю, а то б тебя из училища гнать надо... Ну-ну, не серчай... любя говорю, как вместе служили при бычках... Я попу селезня намедни, с хрестом были! А?! опровежрение-то судьбы!.. Вот тебе сахару... цельный кусок! И внакладку можно, привышные вы. Кусается сахарок, а? Не в силах?!..

- Не в силах... - усмехнулся Иван Степаныч. - Пора мне...

- Сиди, не гоню! Молочко твое не готово... У ней свои апирации! ей обязательно надоть на день... восемьдесят кружек... арихметика! А?.. Правда-то как сказалась! Чего мозги-то изделали?! - хлопнул себя дрогаль по белому лбищу, поставленному на бурые щеки. - Которые гвоздили, а ты поддакивай! Ри-валюция!.. Удумали хлестко! Дай Бог здоровья. Куличика-то возьми, не бойся... да мажь, мажь его полютей... во как! Не в силах ты, видать, на масло! С мозгами теперь бытъ надо... А кто с мозгами?.. Утру-дяшшии... Я не барин, Планов не скину, как опять чего будет... Спикуляция! Глаза открыли... Помню, как ты про нас старался", образовал... Вот и угощаю!

Иван Степаныч подавился студнем - в горлышко ему нопало - и закашлялся-посинел.

- Никак подавился?!.. Машка, стучи ему... под шею ему, сюды, дура!.. Пролезло?.. Я, я уж... ужли подавился! Это у тебя дорожка заросла, отвыкши... А Машку арихметики спрашивай, лупи ее, стерву... на милиены учи! Ишь, какая мордастая... Песни твои поет. Ты ее про коня обучал? Чего ты, говорит, овса не ешь, никто тебя не кует?.. Этого быть не может.

- Совсем и не так, паласа... - покраснела Машка.

- Меня не учи, ученая! Я все знаю. Ты ее веселому обучай!..

Анисья принесла молоко.

- Посчитаю уж с тебя по восемьдесят, Иван Степаныч.

- По семьдесят рублей брали... Но все равно...

- А таперь по ста двадцать даю-ут! - сказал дрогаль. -До тыщи догоним... и дадут! Совместно надоть! Ты на мене, я на тебе... оборот капиталов! Все мозги открылись!.. Дру-ух!..

- Страшная жизнь пошла... - как сквозь сон отозвался Иван Степаныч.

- Ничего не страшная... Не пужайся, и все! Спроси ее, когда лучше было?

- Да чего уж! - всплеснула руками Анисья. - Намедни варенья захотелось абрикосного... ну вот хочь помри! Прихоть вот, по нашему женскому положению... сами понимаете...

- Говори, не стесняйся! Ну, опять у ей фабрика заработала, с. харчей... - сказал, просияв, дрогаль. - Пять ей банок приволок, - мажься! Боле тыщи кинул - плевать! Я энти деньги... из корзины выпирают! как сено уминаю!..

- Чечунча-тоу барыни все лежит? - спросила Анисья.

- Какая?.. А, да... на муку выменяли.

- Ишь ты, и не сказали! А мы молочко-то вам как считаем!..

Идя домой, Иван Степаныч смотрел на проступавшие звезды, и ему хотелось бежать, бежать... ткнуться куда-нибудь, где бы - ни дрогалей, ни революции, ни слов, ни мыслей... Он переел, и его мутило с непривычки.


VI

Год ли, два ли прошло - Иван Степаныч и не считал. И календарей не было. Он еще учил в загаженной и холодной школе. Иногда в классе он вскидывал голову и озирался: где же... окна?!.. Раньше окна были широкие, через них солнце лило... за ними горы под облака... Теперь... фанеры, заклейки, тряпки - а в них свистело. Кучка одичалых ребят пугливо-злобно следили, как он, в корчах от кашля, стучал кулаком в бессилии и шипел не своим голосом - "молчать!". В ответ летело:

- Селедка-селедка!.. холера!..

Он читал им из тощей книжки, присланной от начальства, диковинные фразы:

- ..."Проле-тари-ат... несет... свет... миру..." Написано?.. -спрашивал он, изнемогая. - Дальше... "Нет бога..." С маленькой буквы - "бога"!

- Х-лера!.. с-ледка!.. - шипело ему в ответ.

- ..."а лишь... природа..."

Сводило скулы, он кашлял, сплевывал на пол кровью, уныло рассматривал и с жутью и отвращением растирал. Войдя как-то в класс, он увидал на черной доске, мелом:

ХАЛЕРА!

Он сел за столик, подышал в пальцы, оглянул класс:Сидело семеро, в тряпках, с желтыми лицами, глядели исподлобья, с ненавистью. Трое недавно померли. И эти скоро. Он всматривался в них долго, силясь сообразить - да зачем все это?.. Детские лица меркли, сливались, уходили. Глаза его налились слезами, спазма сдавила горло, он склонился на столик и затрясся. Он рыдал и не мог остановиться. Наконец выплакался, утер рукавом лицо. Они все так же сидели ,съежившись, неподвижно, как неживые. Тогда он - чтобы оживить их - пошел к доске, улыбнулся им ласково и грустно и поправил ошибки мелом.

Дети... - шепотком сказал он, теряя голос, - надо...не.. "ха-лера", а... "хо-лера"... И "ять" не надо...

И грустно улыбнулся. Но лица детей не оживились.

Семьи убавилось. Жена ходила в сады, а после уроков ходил и Иван Степаныч. Думал, - на родину убраться, за Кострому?.. Но денег не было, да и доктор сказал по совести: не больше годика проскрипеть. Да и за Костромой - что общего?!..


VII

Осенью как-то копал Иван Степаныч "чашки" в садах, под грушами, - за бутылку вина и полфунта хлеба. И видит: идет-пошатывается человек, с мешком и лопатой. Дрогаль Иван?.. Он самый, похудел только и постарел, и рвань рванью.

Признал дрогаль Ивана Степаныча и подивился:

- Жив?!

- Жив, пока... - уныло сказал Иван Степаныч.

- Во-о, чудеса!.. А болтали... учитель помер!.. - с раздумкой сказал дрогаль и сел под дерево закурить. - Выходит, долго тебе не помереть... примета такая...

Он стал крутить папироску, но табак сыпался - не слушались его пальцы.

Тихо было в садах. Посвистывали синицы.

- Во, нажгли-то!.. - вскрикнул дрогаль нежданно; Иван Степаныч даже уронил лопату. - А?!.. - выругался дрогаль, швырнул порванную бумажку, достал из мешка бутылку и вытянул все до донышка. - Царское жалованье пропиваю!..Во; придумали-исхитрились!..

Он выкрикивал злобно-весело, словно дразнил себя, а замутившиеся до крови глаза его оглядывали Ивана Степаныча.

- Ну, красив ты стал... упокойник! А то солью еще платили... листовым табаком... Не будешь дурако-ом!.. Анисье мыла осьмушку, во?! Подмыливай веселей... чего мужу не жалей! Во, нажгли-то!.. В старых книгах не писано, а энти... прописали!..

- Да, ужасно... - сказал Иван Степаныч. - Мне и так было плохо, а как ты-то дошел?

- Дошел-то не я, а дошлые! - крикнул дрогаль и погрозил Ивану Степанычу бутылкой. - С вашего табуну, одного стану!.. Ноги вам эн еще когда переломать следовало!.. За что-о?!! Гляди, упокойник... первое!.. - пригнул палец дрогаль. - Коней семь месяцев без путя гоняли по своему... тра... мо-ту... срамоту!.. повинность-то ихняя... Замотали! Лошадки-и!.. Воронок в Саблах версты до пунхту не дотянул... Серый у Карасубазара под комиссаром сдох... гнал, мать его: пистолетом грозился... - запеку у самую чеку! Запек. Плакал над ими, как над детьми... Кормов нету, последнего за мешок муки отдал. Цены лошади не было!.. Второе... - пригнул дрогаль еще палец, - двух коров комиссары взяли... для их растил! бур-жуй выхожу по-ихнему... третью свои воры зарезали об Страшной. Анисья давиться стала, с вожжой ее застал в сарае... Это тебе... - оглядел дрогаль пальцы, - три?.. - и погрозился. - Шестеро ртов... Курей покрали, порасенка солдаты унесли... другого собаки порвали, сами съели... Ни-щий... Думайшь, что... нищий?!.. Есть чего, закопано до времени, сызнова буду начинать, как придет... Хорошо ай плохо? Ну, сказывай, упокойник!..

- Что же говорить, ясно... - со вздохом сказал Иван Степаныч.

- А кто... яснил?! Кобель-мерин, а... черт мерил?.. Ну, ты повеселей скажи. Как, нечего?! А ты духу набери-поври. Бывало, как хорошо умел! А копать-то ты, видать, не умеешь... Враскачку ее бери, глыбже... грудями-то навались, гру-дями!.. Куды тебе копать... другие тебе будут копать, вот-вот... Бьет-то тебя как... никак кровью?! Это с бычка с того, с фронту... шабаш! Стало быть, это в тебе чихотка завелась... гниет в грудях! Молочка бы тебе попить-полечить, с медом бы... а то сальца топленого... а ты копать пошел! Во, нажгли-то!.. - гикнул дрогаль и ляпнул пятерней по другой... - Во-о, исхитри-лись как!.. Это тебе за нас.

- Как?!.. мне... за вас?! - вне себя крикнул Иван Степаныч, и серое лицо его пошло розоватыми пятнами.

- Как-как!.. А кто обучал, головы морочил? Ваше! все ваше!.. Силы отворились! В кабалу хотели забрать? Настоящих порешили, кто умел... расстреляли?.. теперь на дураках ездют, солью кормят?! Надысь махонькой у меня помер... А у тебя?! Двоех... Всех перехоронишь и сам подохнешь... и помету от вас, окаянных, не останется! Праздники?!.. Как с Перевалу тогда катили... Праздники! Про Бога смеялся... с ими?..

- Как тебе не грешно... Иван?!

- Не оборачивай... я тебя, блудуна, зна-ю!.. Заместо шапки кота?! Я те твоим котом... потом! На господское метили, рванье дырячье?.. Местов захапали, жалованьев себе наклали, почету... на автомобилях пылят-гоняют... цари, так их в душу... с подворотни!.. Глаза запорошили... Мы-то за что муку принимаем?!! - крикнул дрогаль, схватил лопату и ударил в грушу. - Так бы... по пузырю!.. И суда не будет. Под Корбеком полоснули такого же, и милицейский не приходил!..

Мертвыми глазами глядел Иван Степаныч на дрогаля. Выпала у него лопата из рук, и он схватился за дерево.

- Знаешь, сколько я с фронту тогда привез?.. Пятьсот! Богаче меня не могло быть, при моей работе... Огни сулил?! Думаешь, беспонятные? Все поспалили, дармоеды... Про звезду твою, думаешь, не понимал... чего ты думал?! Увидали теперь... на шапках! Куда гнул-то... Думаю, какую такую звезду занадобилось? Вот она-а!.. Только вот хозяева-то... душегубы-то наши тебя не уважили, а то б ты себя доказа-ал! Все у нас говорят... сам не подохнет, - все едино, живу ему не быть!..

- Дикие!.. Дикие!.. Дикари!.. - в голос хрипнул Иван Степаныч. - Господи!..

- Теперь за Го-спода?!.. Я жилой вытянусь... соль лопаю, табаком заедаю, дьяволы... а свое ворочу!.. с вас, со сволочей, сыму... до кости!..


VIII

Шел Иван Степаныч из садов затемно, нес свои полфунта и бутылку вина. К ночи засвежело, дул ветер, пробирал до костей. С утра Иван Степаныч не ел, ослаб, - а до дому было версты четыре. Да есть и не хотелось, - хотелось пить. Присел передох-нуть на щебень - и тут же почувствовал слабость и дурноту: летали перед ним мухи... Он попробовал встать, но его сдуло ветром. Еще соображая, он еле-еле достал из мешка бутылку, зубами вытянул пробку и напился. Сразу стало теплей, бодрей. Он выпил еще, прислушиваясь, как пошло по телу, радуясь, что вернется сила. Он допил все, посидел... Вернулись силы. Тогда он забрал мешок, поднялся легко и пошел бойко, уже не слыша ветра. Ветер теперь дул сбоку, - дорога давала петлю.

Он прошел с версту. Быстро густели сумерки, и скоро совсем стемнело. Вино работало в голове, путало ноги, - и стало мутить от голоду. Стало вино мотать поперек дороги но голова была легкая. А ноги так и попрыгивали, не чуя камней и ямин. Иван Степаныч выбрался на бугор, откуда виднелось море, - теперь невидное. Вправо, где городок, не было огонька. И впереди, за четною далью моря, - не вспыхивала искра. Маяки давно погасли.

Иван Степаныч остановился. Вспомнилось ли ему с вина или схватило за сердце болью... - в помутившейся голове сверкнуло давно забытое:

"...а все-таки... впереди... огни!"...

Скакнуло на заплетающийся язык, и, выворачивая его из клея, силясь увидеть из-под тяжелых век, вглядываясь в душившую ветром темень, Иван Степаныч выговорил с усмешкой, чему-то радуясь:

- А все-таки... впереди... о... гни!..

Его швыряло вином и ветром, как мачту баркаса в шторме. Он что-то кричал несвязно, смеялся, гукал, махал руками, - невиданная ночная птица, - забился кашлем и ткнулся в колени, в пыль. Свалило его вином и ветром.

В этот вечер дьякон искал по балкам свою корову. Шел домой запоздно и наткнулся впотьмах на мягкое. Пригляделся... - и оробел: никак убили?! Но слабые стоны и бормотанье сказали ему, что человек еще жив. Он нагнулся и разобрал, что это Иван Степаныч. Потом увидал на белой пыли дороги черневшееся пятно... Кровь?! Остро пахло... вином как будто?..

"Неужто пья-ный?!.." - скорбно подумал дьякон и потолкал:

- Жив ты... Иван Степаныч?!.. Но мог разобрать только:

- Хо-лодно...

Что делать?.. Не донести одному, неблизко. Лошади у дьякона уже не было, да и ни у кого не было. Он подсунул под голову Ивану Степанычу его мешок с полфунтом, подумал... - еще покрадут?.. - но все-таки снял с себя женину кофту ватную, накрыл потеплее и спешно пошел домой. Разбудил старшего сынишку, взял тачку - и они вдвоем подняли Ивана Степаныча на тачку, посадили бочком, подсунули ему ноги, чтобы не волоклись, и с великим трудом, сами несильные, доставили уже глухою ночью к школе.

К утру Иван Степаныч отмаялся: выхлестало его кровью.

Май 1924г. Ланды



  Шмелев И.С.    Новые рассказы о России


[В начало]   [Становление]   [Государствоустроение]
[Либеральная Смута]   [Правосознание]   [Возрождение]
[Лица]   [Армия]   [Новости]