No graphic -- scroll down
 И.А. Ильин    Оптимизм в политике

Прожитые нами черные десятилетия должны были, казалось бы, излечить нас от того наивного политического оптимизма, который был внушен девятнадцатому веку Жан-Жаком Руссо[1] и который в свое время породил большую французскую революцию. «Человек от природы добр, и его надо только освободить, тогда все устроится само собою». Вот предпосылка, на которой строили свои программы анархисты, либералы и демократы 19 века. Мы не смешиваем анархистов с либералами, а либералов с демократами,— это различные доктрины и программы, но наивный оптимизм человеческой свободы присущ и доныне им всем (см., напр., статью В. А. Маклакова «Еретические мысли» в XIX книжке «Нового Журнала»), хотя и в различной степени.

Казалось, уже один опыт большой французской революции должен был доказать, что политическая свобода сама по себе не «облагораживает» человека, а только развязывает его, выпускает его на волю таким, каков он есть, со всеми его влечениями, интересами, страстями и пороками, которые он и выносит на улицу. Казалось бы, что опыт всех последующих войн и революций, всего хозяйственного и политического развития за полтораста лет («капитализм» и «демократия») должен был обличить и опровергнуть наивную и сентиментальную предпосылку такого оптимизма. Этот опыт показал недвусмысленно и ясно: нет, человек есть существо сложное; заряженное страстями, но способное иногда и к доброте; не зверь, но подчас с наклонностями к зверству; расчетливое и жадное, но не лишенное совести; восприимчивое к божественным лучам, но и весьма удобопревратное ко злу; естественное, но с противоестественными тяготениями; способное и к доблести, и к самому смрадному душевному «подполью» (см. у Достоевского); и слишком часто бесхарактерное, неустойчивое, погрязающее в мелочности и трусости. «Свобода» — не переделывает его к лучшему, а только «проявляет» (в фотографическом смысле) его со всеми его чертами, склонностями и страстями. «Освободить» его — не значит сделать его внутренно способным понести внешнюю свободу и не превратить ее в разнуздание. Напрасно анархист Кропоткин твердил до конца, будто человек дурен потому, что его угнетают законы государства, и будто тотчас после отпадения государства, законов и власти осуществится свободное, солидарное и гармоническое сожительство людей.

С этими наивными иллюзиями, надо надеяться, покончено надолго, на века: наши черные десятилетия дали нам незабываемый урок. Мы видели, во что внутренно-несвободные люди превращают внешнюю свободу.

Мы видели, как злодеи нарочно разнуздывали народные массы, чтобы взнуздать их по-новому, по-своему, «по-свойски», тоталитарно; мы видели, как массы валили за ними, создавая для себя новое, неслыханное и невиданное ярмо коммунизма. И когда мы теперь рассказываем о том, как свободен был русский народ под своими Государями и как эта свобода все возрастала вместе с ростом духовной культуры, то нам верят лишь с трудом: ибо в рабстве выросли заново целые поколения русских людей, которым вдолбили неправду об историческом прошлом России.

Политика будущего должна смотреть на человека трезво и брать его таким, каков он есть. Она будет разуметь под свободой — прежде всего свободу внутреннюю: духовное, нравственное и политическое самообладание человека; его способность распознавать добро и зло, предпочитать добро и нести ответственность; его умение — обуздывать в себе преступное и добровольно блюсти лояльность законам; его готовность — ставить интерес родины и государства выше своего собственного. К этой внутренней свободе людей надо воспитывать, от молодых ногтей, из поколения в поколение: интеллигенцию, рабочих и крестьян, в народных школах, в гимназиях, в университетах, в армии, в общественной и политической жизни. Нельзя исходить из уверенности, будто всякий, умеющий одеться, обуться и заработать себе дневное пропитание — способен активно участвовать в строительстве государства; и будто всякий, кто способен

    «Без принужденья в разговоре
    Коснуться до всего слегка»...

— политически «умен и очень мил»... (Пушкин) [2].

Однако и этого мало: надо понять, что происходит в душе человека, голосующего в любом государстве.

Во-первых, он не компетентен в большинстве вопросов, по которым он подает свой голос: он не знает этих предметов; он не разбирается в том, что именно народу и государству полезно и что вредно; он или голосует наобум, или же подменяет пользу государства — своею личною выгодою. Его спрашивают: что нужно народу в целом, в чем польза государства? А он отвечает, подавая свой roлос: мне выгоднее «то», а не «это»! Люди «танцуют» от «своей печки»; голосуют про собственную «шкуру»; радеют о личном прибытке, и только самые «развитые» и «сознательные» подменяют государство своим «классом» или «профессией».

«Мне завтра надо голосовать по трем существенным вопросам жизни,— пишет мне из Швейцарии один выдающийся ученый,— а я не знаю, за что голосовать; надо бы изучить каждый вопрос отдельно, отвести на каждый по крайней мере по неделе, а у меня нет времени; придется голосовать наобум»... Таково положение честного ученого. Какова же компетентность рядовых обывателей?

Во-вторых, каждый человек, идущий подавать свой голос, несет в себе весь свой сложный состав: тут и приобретатель, и гражданин; и шкурник, и патриот; и добросовестный, и карьерист; и классовый «требователь», и реальный политик, а может быть, и бессовестный злыдень; а нередко вся эта «сложность» упрощается - и голосовать идет просто хитрый шкурник. Западная демократия — формальна: она «верует» в «свободу» голосования, которая является будто бы лучшей наставницей и «священным правом». Голосование должно быть «свободным» и «тайным»: каждый человек должен иметь обеспеченное священное право подать свой голос из своего внутреннего «шкурника», из «карьериста», из классового требователя и бессовестного злыдня. А потом все эти недоуменные и недоразуменные голоса шкурников будут подсчитаны, и по наивной вере Жан-Жака Руссо — «крайности отпадут, а неошибающаяся никогда Общая Воля будет выяснена»...

Прожитые нами черные десятилетия заставляют нас поставить ребром вопрос: да полно, так ли это? Определяется ли истина — прессованием недоразумений? Познается ли государственно-полезное посредством арифметического подсчета частных вожделений? Действительно ли священно право гражданина — «тайно» и «свободно» рвануть к себе общественный пирог? Хорошо ли это — приравнять голос честного патриота голосу предателя, мнение политического мудреца — мнению ловкого карьериста, суждение Петра Аркадьевича Столыпина [3] — суждению эсера Чернова [4], голос Ключевского [5]— голосу Абрама Крыленко [6], мнение Менделеева [7] — мнению батьки Махно [8]? Верен ли и спасителен ли путь формальной демократии, арифметически оперирующей с частными вожделениями?

И вот, мы думаем, что этот путь неверен и опасен; а для грядущей России он может стать прямо гибельным. Надо искать других путей.

Но не значит ли это, что мы рекомендуем тоталитаризм с его фальсификацией голосования, в сущности лишающей подачу голоса всякого смысла? Нет. Боже избави Россию от всякого тоталитаризма — левого, правого и среднего. Но в таком случае остается только путь западно-европейской демократии? Знаем, что многие так думают: загнали сами себя в мнимый тупик и не видят ни перспективы, ни исхода: или тоталитарная диктатура — или формальная демократия. А между тем, в самой этой формуле уже указываются новые исходы:

  1. Диктатура, но не тоталитарная, не интернациональная, не коммунистическая; диктатура, организующая новую неформальную демократию, а потому демократическая диктатура; — не демагогическая, «сулящая» и развращающая, а государственная, упорядочивающая и воспитывающая; не угашающая свободу, а приучающая к подлинной свободе.
  2. Демократия, но не формальная, не арифметическая, не прессующая массовые недоразумения и частные вожделения; демократия, делающая ставку не на человеческого атома и не безразличная к его внутренней несвободе, а на воспитываемого ею, самоуправляющегося, внутренно-свободного гражданина; демократия качественности, ответственности и служения — с избирательным правом, понятым и осуществленным по-новому.

А за этими двумя возможностями скрывается множество новых политических форм в разнообразнейших сочетаниях, начиная с новой, творческой, чисто русской народной монархии. Но ведь такой формы нигде нет!

Странное возражение! Как будто на свете не бывает ничего нового! Или как будто мы, русские, только и можем заимствовать у других народов их моды и их ошибки...

    ...«Ах, если рождены мы все перенимать,
    Хоть у китайцев бы нам несколько занять
    Премудрого у них незнанья иноземцев»...
    ...«Чтоб истребил Господь нечистый этот дух
    Пустого, рабского, слепого подражанья»...                 (Грибоедов)
[9].

России необходимо иное, новое! И русские люди создадут его.

(27 ноября 1948 г.)


[1] Руссо Жан-Жак (1712 — 1778) — французский мыслитель и писатель, один из представителей французского Просвещения XVIII в., идеолог Великой французской революции.

[2] Пушкин А.С. Евгений Онегин.— Гл. 1.

[3] Столыпин Петр Аркадьевич (1862 — 1911) — русский государственный деятель, с 1906 г. министр внутренних дел и председатель совета министров. Руководитель аграрной реформы, названной столыпинской. Убит связанным с охранкой провокатором Д.Г.Богровым.

[4] Чернов Виктор Михайлович (1873 — 1952) — один из организаторов партии эсеров, ее теоретик, член ЦК.

[5] Ключевский Василий Осипович (1841 — 1911) — русский историк, академик.

[6] Имеется в виду Крыленко Николай Васильевич (1885 — 1938)— революционер и советский государственный деятель. Занимал ряд высоких постов. С !918 г. председатель Верховного трибунала при ВЦИК, прокурор РСФСР, с 1931 г. нарком юстиции РСФСР, с 1936 г.— СССР. Государственный обвинитель на крупнейших политических процессах 30-х гг.

[7] Менделеев Дмитрий Иванович (1834 — 1907) — русский ученый-естественник, педагог, общественный деятель. Открыл (1869) периодический закон химических элементов — один из основных законов естествознания. Автор исследования «К познанию России».

[8] Махно Нестор Иванович (1889 — 1934) — анархист, создатель и командир «Революционно-повстанческой армии Украины», действовавшей в 1918 — 1921 гг. на обширной территории левобережья Днепра. Следуя принципам анархистской идеологии, отвергал государственную власть и подчинение кому бы то ни было, выступал за «вольные советы», «безвластное государство». Первоначально вел борьбу с помещиками и австро-германскими оккупантами, впоследствии воевал с белыми армиями Деникина и Врангеля, периодически вступая в кратковременные союзы с командованием Красной Армии. В 1920 г. развернул боевые действия против войск красных. В августе 1921 г. после разгрома своей армии бежал в Румынию, в 1922 г. перебрался в Польшу, а в 1923 — во Францию. Написал книгу воспоминаний.

[9] Грибоедов А. С. Горе от ума.

Следующая глава  



 И.А. Ильин    Оптимизм в политике


[Становление]   [Государствоустроение]   [Либеральная Смута]
[Правосознание]   [Возрождение]   [Армия]   [Лица]
[Новости]