No graphic -- scroll down
 И.А. Ильин    Осаждающая крепость

I

История войн знает бесчисленное множество примеров — осажденной крепости. История знает все разновидности от «шперфорта» [1] до бесконечной китайской стены; от «засеки» до укрепленного лагеря; от береговой батареи до новопрусского фронта и «линии Мажино».

Но все это укрепления, служащие обороне, даже и тогда, когда они приспособлены для активной обороны или когда входят в качестве «опорных пунктов» в систему завоевания. Все это крепости, готовые к осаде и сопротивлению. Ныне история подарила нам невиданный образец — осаждающей крепости. Таково советское коммунистическое государство.

Само собою разумеется, что это «крепость» особого рода. Статистические сводки исчисляли длину русско-национальной границы (до обеих мировых войн!) приблизительно в 70000 километров (50000 км морской границы и 20000 км сухопутной). С тех пор граница Советии растянулась весьма значительно — и в Европе и особенно в Азии; так что помышлять об ее фортификационном укреплении невозможно и нелепо. И тем не менее это есть особое «стратегическое тело», изолированное отовсюду и всецело посвященное военным целям. Но задача его не оборонительная, а завоевательная. Линия, изолирующая его, имеет не фортификационный характер, а политически-террористический («железный занавес»); и держаться она может только при двух условиях: свирепо-полицейского насыщения границы и постоянного военного насыщения ее тыла, т. е. самой страны.

Руководители коммунистической революции с самого начала понимали, что советская страна есть революционная крепость, стратегически весьма трудно-оборонимая; что серьезная интервенция буржуазных государств может смести эту революционную крепость целиком; что коммунисты смогут продержаться только при неутомимом, революционном активизме, ослабляющем врагов и заражающем их тою же революционною болезнью (так и говорили вслух, и писали о «бактериях революции», явно вспоминая знаменитый пример снятия осады вследствие заражения осаждающего войска чумою). Однако, «революционную крепость» решительно никто не мог и не думал осаждать: для этого не было ни политической, ни стратегической конъюнктуры, и панические вопли от времени до времени, издававшиеся коммунистами, свидетельствовали только о том, что они сами боятся и стараются запугать свою партию. Преступление и страх перед наказанием всегда служили им заговорщическою спайкою.

У того, кто провел годы под советским террором и кто изучал стенограммы и резолюции коммунистических съездов (Коминтерна, Партии и Советов), не может быть никаких сомнений в том, что коммунистическая верхушка действительно боялась интервенционной войны.

Это были не пустые слова: волна террора в стране поднималась каждый раз, как только возникали трения с одной из великих держав и начиналась паника на верхах. Засевшие в революционной крепости боялись «осады» потому, что сами изо всех сил готовились к разложению и завоеванию «буржуазного мира». Они не скрывали своих планов и мер; напротив, излагали их подробно и публиковали на всех языках. Объявляли во всеуслышание от Коминтерна — и потому сами боялись; объявляли от лица «ком-центра» — и категорически отрицали от лица Советской власти. Для международных масс — надо было объявлять и провозглашать; в разговорах с наивно-корректными иностранными дипломатами — можно было развязно отрицать все, да еще с «негодованием». Расчет был такой: никто не поверит грабителю, объявляющему, по какой лестнице и в какое окно он полезет; настоящий фальшиво-монетчик не рассказывает вслух, где у него лаборатория и печатный станок; а кто сам рассказывает, к тому серьезно не относятся... даже и не слушают его...

А вдруг прислушаются? Примут всерьез? Затревожатся? Сговорятся? Решат ликвидировать? — На этот случай пропаганда принимала все меры к тому, чтобы парализовать мобилизацию у врагов, разложить их армию и начать гражданскую войну в мобилизующейся стране. В резолюциях Коминтерна все это подробно рассказано. Но во что большевики никогда не верили, это в то, что буржуазный мир будет так «глуп» или так «труслив», что даже и не попытается организовать серьезную интервенцию и ликвидировать их зловещее гнездо...

Шли долгие годы, интервенция не начиналась, и коммунистические верхи по-прежнему считали себя революционной крепостью, стратегически угрожаемой и революционно-угрожающей. Первое — не соответствовало действительности: никто на них не нападал; на Польшу (1921) они напали сами; Германия была военно-бессильна под давлением Версаля; а другие державы и не думали о войне. Второе соответствовало действительности: революционная крепость вела неутомимую и разветвленную «осаду» всех остальных держав. Это была осада внутренняя, цепкая, «бактериологическая»; осада термитов, подготовлявшая осаду саранчи; осада соблазном, обманной иллюзией, моральным разложением, массовым гипнозом, конспиративной организацией, вызывающими вспышками. Но о военно-стратегической грозе со стороны большевиков долгое время не могло быть и речи. С одной стороны советская армия отнюдь не была на высоте. С другой стороны — с Востока и с Запада имелись две стратегически-опытные и грозные силы, с которыми невозможно было тягаться.

Советская армия отнюдь не была на высоте. Во-первых, потому, что коммунисты считали ее при всех условиях опасной носительницей национального чувства и национальной чести, и потому не доверяли ей: это было не «их» орудие, не «их» дух, не «их» традиция, не «их» способ борьбы. «Их» способ борьбы — тайный, не явный; их мотив — не честь, а бесчестие; их двигатель — не свободный всенародный подъем, а классово-полицейский зажим. Национальный полководец (даже Жуков, тем более Ватутин) был бы им опасен. Поэтому они не верили в национальную армию, а работали над отбором коммунистических янычар. Но эти янычары отбирались с трудом; откормленные и развращенные, они нужны были для внутреннего террора; их не хватило бы на большую войну; да и откармливались они совсем не для «полей сражений», а в качестве охранного корпуса; словом, надо было вводить в армию классового врага (крестьян!)... И потому мировая революция всегда считалась у коммунистов более верным и безопасным путем к победе, чем мировая война. Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что так обстоит и ныне.

Во-вторых, советская армия не была на высоте потому, что психологически опасения коммунистов соответствовали действительности: военное дело имеет свои законы, свои формы и традиции, которые не уживаются с коммунистическими воззрениями и приемами. Дух армии - не революционный, а консервативный, не международный, а национально-патриотический; не трусливого доноса, а храброй прямоты; не партийного карьеризма, а качественного отбора; не закулисной «директивы», а стратегической целесообразности; не бесчестной интриги, а честного ранга. Угашение этого военного духа в армии неминуемо снижает ее боеспособность. Отсюда неизбежное внутреннее расхождение между партией и ее полицией, с одной стороны - и здоровым духом армии, с другой.

Отсюда вечные трения, «чистки», пытки, массовые казни и неизбежное истребление лучших офицеров и солдат. Отсюда то отсутствие боевой воли в советской армии, которое весь мир наблюдал в финской войне (1939 - 1940) и в первые месяцы германской войны (1941).

В-третьих, красная армия не была на высоте вследствие советской бесхозяйственности (дороги, снабжение и т. п.), отсутствия настоящей военной промышленности и технического образования в стране.

В силу всех этих причин красная армия долгое время не была угрозой остальному миру.

С другой стороны, этот остальной мир имел в своем составе две крупные военные и воинственные державы - Германию и Японию, которые в самом существе своем были анти-коммунистичны, владели техникой организации, мобилизации и командования и являлись близкими соседями революционной крепости. Вечно «вычищаемая» и тем унижаемая и качественно снижаемая красная армия не была страшна миру, пока в середине Европы существовала германская армия, а на Дальнем Востоке процветала военная Япония. И вот, политическим фантазерам стало казаться, что обе эти державы должны «понять» свое стратегическое значение и мировое назначение, - не в смысле «интервенции», а в смысле чумного кордона; эти фантазеры выдвигали даже идею «тройственного союза» - национальной Германии, национальной России и национальной Японии. Но история знает очень мало гениальных людей с мировым горизонтом, а в наше время «демократии», когда люди выкарабкиваются всеми политическими неправдами на поверхность, надеяться на это не приходится: люди помышляют о личной карьере и «фигурировании», думают мелко и плоско, живут с маленьким горизонтом (в пространстве и во времени), боятся ответственности и губят, за что ни возьмутся.


II

Надо признать, что некоммунистическое человечество обнаружило в понимании Третьего Интернационала и его планов - чрезвычайную медленность, легкомыслие и провинциализм. Все думали только о себе и не разумели всеобщей анти-коммунистической солидарности; не хотели верить в мировую опасность: ни в упорную и изворотливую энергию коммунистов, ни в серьезность их намерений, ни в свою собственную социальную шаткость и удобозаразимость, ни в опасность новых больших войн. Не понимали, что на мировую арену выходит планомерно разжигаемая революционная толпа, лишенная идей и жаждущая прибытка, утрачивающая религию и нашедшая себе свирепых вожаков. Тут и там попытались прикрыть язвы демократии демагогическим фашизмом и решили, что конъюнктура версальского «мира» благоприятствует новым завоеваниям. Так было в Италии, потом в Германии и, наконец, в Японии. Рванули - и сорвались. Италия попыталась превратиться в европейски-африканскую империю и потеряла все; Япония мечтала о монополии на Дальнем Востоке, включая Маньчжурию и Австралию и была укрощена; Германия решила осуществить свой давнишний план завоевания славянского и особенно русского пространства, и рухнула в ничтожество (поучительно сравнить Германию 1913 года с Германией 1946 года - после второго поражения!). Западные демократии поднялись, разбили горе-завоевателей и вернули к жизни раздавленную ими Европу. Но какой ценой?! Ценой щедрых, но гибельных уступок коммунистам в Тегеране, в Ялте и в Потсдаме, уступок выговоренных закулисным шепотом, ценой всей Восточной Европы, Маньчжурии с ее стратегическим значением в Азии и с ее богатствами и, наконец, огромного Китая; ценой стратегического уничтожения Германии и Японии; ценой страшного ослабления Франции, Италии и Англии; ценой чрезвычайного усиления и возвышения осаждающей крепости. После второй мировой войны положение в Европе радикально изменилось: Европа ничем не грозит этой крепости, - ни «интервенцией», ни «осадой», ни экономическим бойкотом, ни даже серьезным отпором; а осаждающая крепость приобрела хозяйственную автаркию (самосильность) и военное преобладание, доселе еще не виданные. Чтобы измерить это положение дел, достаточно мысленно устранить Соединенные Штаты из мирового равновесия и понять, что инициатива перешла в руки советских коммунистов - не только революционно, как было раньше, но и стратегически.

Впрочем, отнюдь не следует переоценивать военную силу и стратегические возможности советской страны. Последствия второй мировой войны отозвались на русском народе ужасно: и в смысле убыли здорового мужского населения (см. «Н.З.» 52), и в смысле уровня жизни (жилище, питание, одежда), и в смысле хозяйственных разрушений, и в смысле душевной подавленности. Далее, на войне погиб значительный кадр вышколенных, опытных коммунистов, без которых дальнейшая мировая экспансия вообще невозможна. Доверие коммунистических «верхов» к лояльности красной армии, уже проявившей в двух войнах свое настроение и ныне рассмотревшей Европу и уровень ее жизни, - поколеблено, как еще никогда. Отвращение русского народа к завоевательным войнам удостоверено окончательно. Расширение территории несет с собою новые и великие трудности: советская «крепость» далеко еще не «освоила» ни Восточную Европу, ни Китай - и освоение это потребует много времени и сил. Коммунистическое движение в Европе отнюдь не обретается на той высоте, которая желанна Коминформу. Атом-бомбное преобладание все еще за Америкой, а отдавать советские базы в России и тридцатилетнюю работу над русским пространством за нелояльную и сопротивляющуюся Европу было бы неумно и невыгодно (см. «Н.З.» 33 и 34).

И тем не менее - как революционная, так и стратегическая инициатива - в руках у коммунистов: у осаждающей крепости развязаны руки, и она может наступать там и так, как и где сочтет нужным. И тот, кто знает активность большевиков, не может сомневаться в том, что эти «козыри» будут разыграны. Когда, с успехом ли, и притом с прочным ли и верным ли успехом, - это другой вопрос... Но коммунистическая головка будет ломиться к мировой власти всеми и притом самыми «непозволительными» и неожиданными средствами, пока не наступит полный паралич...

Первое ее «наступление» - было революционно-дипломатическое: недалекий и грубый человек и неумелый дипломат, Молотов, невежничал и скандалил повсюду и до тех пор, пока не провалился и не был убран; этому соответствовали революционно-забастовочные выступления в Европе, которые тоже прошли под знаком скандала и провала. Все это было напористо, но вряд ли умно и искусно. Следующее «наступление» было «партизанское» против замученной Греции - оно было остановлено сопротивлением держав и полу-отпадением Тито. Последовал нажим на Берлин, сорванный американской энергией и техникой. Все это были угрозы и как бы «предупреждения»: коммунисты невыдержанные и егозливые в своем активизме, считали необходимым тормошить Европу и Америку - и вредили этим себе. Звонок их «будильника» раздавался то тут, то там, но анти-коммунистический мир «почивал на лаврах» и только отмахивался от назойливого «полу-союзника». Демократии устали, хотели насладиться «просперитетом», а политики известных кругов и двусмысленных намерений - так «убедительно» внушали повсюду из года в год, что «восточный союзник» ищет только «справедливости», «прогресса» и «лояльной дружбы»...

Тогда последовало наступление в Китае, инсценированное в виде «гражданской войны». Эта инсценировка удалось коммунистам. Напрасно Лиан-Кай-Шек разъяснял мировую опасность происходящего и взывал к международной солидарности... Реальная помощь, которой требовали для него осведомленные и дальнозоркие американские политики, не была ему оказана и Формоза [2] стала его убежищем.

Как только коммунисты овладели Китаем, картина сложилась совершенно недвусмысленная: все хозяйство страны и четыреста миллионов новых рабов перешло под власть тоталитарного коммунизма, увеличивая экономический и человеческий потенциал осаждающей крепости; а Соединенные Штаты почувствовали, что место мирного и добрососедского Китая занято их смертельным врагом, что ошибка непоправима и что все бремя сопротивления врагу в Азии ложится на американцев. Ныне коммунистическая крепость имеет дело с Соединенными Штатами - повсюду, а Соединенные Штаты, как главный полководец не-коммунистического мира, должны считаться с «вылазками» этой крепости на протяжении всей ее пограничной линии - как в Европе, так и в Азии.

Только выговорив это, мы можем дать верную оценку событиям в Корее.

1. - Корейская война совсем не есть война «северных корейцев» с «южными корейцами»; - это только поверхностная видимость для газетных репортеров. На самом деле это есть война «осаждающей крепости» с остальным не-коммунистическим человечеством и потому, прежде всего, с Соединенными Штатами. За «северными корейцами» стоит советская китайская армия, покорная советскому Политбюро, руководимая красно-армейским штабом и контролируемая коммунистической полицией.

2. - Эта вылазка была шагом провокационным и ловким; она соответствует старым традициям советчины. Когда-то, еще в первые годы революции, в «самостоятельной» Грузии вдруг вспыхнула «гражданская война», быстро закончившаяся победой коммунистов. До того между Грузией и Советией был заключен договор о лояльном блюдении границ. Договор был с виду «выполняем»: но только красноармейцев переодели в грузинские костюмы, и эти «псевдо-грузины» овладели страной. С тех пор этот прием стратегического переодевания не был забыт. И ныне в Корее наступление ведет миллионная армия Мао-Тзе-Тунга, руководимая красноармейскими инструкторами; - она воюет с демократическими южно-корейцами и с небольшими частями наспех двинутых американских войск. Никакого «воинского позора» в их отступлении нет. Коммунисты получили на Дальнем Востоке весь маньчжурский арсенал Японии и готовились пять лет; американцы вынуждены импровизировать кое-что и кое-как.

3. - Это предприятие было задумано, как беспроигрышное. Расчет был таков. Если Соединенные Штаты не вмешиваются, то их «престиж», так же как и престиж Уно, будет сорван; в Азии будет создан прецедент непротивления и судьба Индокитая, Индии, Афганистана и Персии будет решена. Если же Соединенные Штаты вмешаются, то им будет навязана колониальная война на отдаленнейшем театре. Эту войну можно будет затягивать годами (таковы все колониальные войны!); она будет выматывать, утомлять и разорять американцев и всех их союзников; она будет для них бесцельна в смысле перспективы и результатов, но будет переживаться всеми, как дело «военного престижа»; она будет вестись не русскими войсками, которые останутся в Европе нетронутыми, а китайскими. Вот какие распоряжения Сталин давал так долго загостившемуся в красной Москве «победоносному» Мао-Тзе-Тунгу.

4. - Америка, своевременно не хотевшая помочь национальному Китаю (Маршалл не советовал, Трумэн колебался, Эчесон [3] противился, закулиса нашептывала...) - ныне обречена за это на бесконечную войну с коммунистическим Китаем, который стал орудием «освобождения» европейских колоний и пустынных стран в Азии (Тибет, Формоза, Индо-Китай, Сиам, Бирма, Малака, Индия (?)...). Чем больше аффектации будет вложено при этом в идею «престижа», тем выгоднее для коммунистов. Их план состоит в том, чтобы завлечь и вымотать американцев вылазками на Дальнем Востоке (по способу Балды: «обгони-ка сперва моего брата!»...); стравить их с руководимым Китаем, утомить их и разбросать их силы до Европы; и в то же время включить в состав своей крепости всю Азию (около 1 200 000 000 рабов). А на глухом азиатском направлении до сердцевины России добраться нельзя. Если же Соединенные Штаты поймут эту диверсионную тактику, увидят весь план, потеряют терпение, захотят начать главный бой (т. е. третью мировую войну) и двинутся из Европы, то это будет означать, что «интервенция началась» и что «на мирную и лояльную советскую страну совершено давно задуманное коварное нападение»: тогда русский народ опять будет иметь повод оборонять свою родину, себя и вместе с собою коммунистов (новая «отечественная» война), а мировой «пролетариат» будет призван на защиту Коминтерна-Коминформа против «буржуазных агрессоров». А к этому времени, может быть, поспеют и советские атомбомбы.

5. - Но, если бы Корея прошла безнаказанно, такую вылазку захотели бы повторить и в Европе? Пустить восточных немцев на западных... Или «уговорить» западных немцев, чтобы они предпочли государственное единство под коммунистами - разделению Германии на две части. Или поднять так называемую «гражданскую войну» в Югославии... Все это - не доводя дело до мировой войны и до атомных бомб, сводя дело к местным «гражданским войнам» и «революциям», не давая разрушить «осаждаемую крепость» с воздуха...

Таков был замысел, в котором большевики рисковали преждевременной и опасной для них мировой войной и делали главную ставку - на отдаленность дальневосточного фронта и на спячку держав.

Здесь они, явно, просчитались. Пробуждение спящих последовало слишком рано, быстро и чуть ли не повсеместно. Будили-будили; дразнили-дразнили; да и добудились. Последовало возвращение «товарища Малика» в Совет Безопасности и попытка променять «корейские победы» на признание Красного Китая. Сорвалось и это. Нервная война достигла высшей, еще небывалой остроты. Но теперь, если бы им и удалось затянуть и замять корейскую вылазку, или если бы они даже расширили или разбросали ее, то после нее мировая стратегическая и политическая конъюнктура будет для них гораздо менее благоприятной, чем это было дотоле.

Тем временем Корейская война развивается по внутренним законам стратегии, напор продолжается, Мао-Тзе-Тунг бросает в бой все новые силы, коммуникационные преимущества приносят свои плоды, а в центре Азии «вычищается» Тибет.

Означает ли это, что развязка в Европе может начаться «с часу на час»?.. Мы этого не думаем. Сначала Азия.


[1] Шперфорт (воен.) — форт-застава.

[2] Формоза – остров Тайвань

[3] Ачесон Дин (Гудерхам) (1893 — 1971) — американский политический деятель, государственный секретарь США (1949 — 1953) при президенте Трумэне, советник нескольких президентов.

Следующая глава  



 И.А. Ильин    Осаждающая крепость


[Становление]   [Государствоустроение]   [Либеральная Смута]
[Правосознание]   [Возрождение]   [Армия]   [Лица]
[Новости]