No graphic -- scroll down
 Г.П. Сидоровнин   Слепые поводыри: кадеты против Столыпина

Зачастую в полемику о П.А. Столыпине и его оппозиции самым естественным образом входит и занимает свое особое место тема кадетов: их программы, их аргументы, их методы противостояния Столыпину и руководимому им правительству...

Кадеты были центральной движущей силой, главным течением российской интеллигенции, носившей в начале века сильный либеральный оттенок. На кадетов возлагали надежды в переустройстве российской жизни и прежде всего в ограничении самодержавия на основе конституции, гарантирующей и защищающей права всех граждан, независимо от их социального положения, вероисповедания и национальности. С кадетами было, по сути, большинство российского образованного общества, более того: в кадеты шли верхи этого общества. Это признавалось всеми. Даже сам П.А. Столыпин в разговоре с Маклаковым назвал кадетов «мозгом страны».

И тем более стоит разобраться, отчего образованнейшие люди России оказались неспособными к основательной вдумчивой работе в Государственных думах, которой на протяжении пяти лет (1907-1911 гг.), руководил стойкий сторонник и даже защитник народного представительства премьер-министр Столыпин, вынужденный не столько опираться на эту великую сознательную силу, сколько действовать ей вопреки.

Сейчас задним числом некоторые оппоненты Столыпина, критики его идей и подходов пытаются выставить кадетов спасителями Отечества, намерения которых были совершенно чисты, поступки их непорочны, намеченные пути обновления жизни безупречны и единственно верны. Эти современные апологеты кадетов и кадетизма всемерно умаляют роль премьера в замирении России, обращения ее на спасительный мирный и созидательный путь - путь без передела земель с насильственным отторжением их у имущего класса, без прочих социалистических заемных новаций, которые вели к потрясению и ослаблению государства. Новая популяция оппонентов пытается переложить на него ответственность, даже вину за трагедию, последовавшую после его смерти. А программа кадетов, бывших наряду с социалистами, главными противниками премьер-министра Столыпина выдается ныне иными культуртрегерами как панацея, единственное средство спасения для России. И притом как-то совершенно упускается из виду, выносится из исторического контекста, что когда эти самые кадеты добрались до власти и сформировали, наконец, свое, правда, «временное правительство» под председательством министра внутренних дел, кадета Г.Е. Львова — правительство в котором половина министров (иностранных дел, просвещения, земледелия и путей сообщения) также были кадеты, — оказалось, что они совершенно неспособны к государственной деятельности, не смогли удержать власть и отдали ее большевикам, сами впоследствии погибнув или закончив бесславную жизнь в эмиграции.

Можно только подивиться фатальной близорукости наших исследователей, которые не замечают этот очевидный исторический факт или пытаются истолковать его на свой лад и перелицевать поучительную для нынешней интеллигенции историю кадетов, придав тем самым им более достойный и внушительный вид.

Чтобы лучше осмыслить историю кадетизма, заблуждения конституционных демократов, вступивших на путь самой бескомпромиссной борьбы с прежней властью вообще и со Столыпиным в частности, стоит, конечно, внимательно познакомиться с воспоминаниями самих кадетов. И в этом ряду одним из самых примечательных и достоверных литературных документов послужит книга талантливой писательницы, бывшего члена ЦК кадетов Ариадны Тырковой-Вильямс, которая, как многие другие соотечественники, оказавшись после революции за рубежом, повествует горькую историю взлета кадетского движения, его кризиса, историю иллюзий своих единомышленников. Книга эта «На путях к свободе» (Ариадна Тыркова-Вильямс. «На путях к свободе». Лондон, 1990.) была издана в Зарубежье в 1952 году, переиздана в 1990 и остается только жалеть, что не пришла в Россию лет десять назад: она бы смогла избавить нашу интеллигенцию от многих иллюзий. «Пути к свободе», намеченные кадетами были не новы: этот маршрут был еще в конце XVIII века намечен демократами Франции, которые начинали с ограничения абсолютизма, а кончилось тем, что на плаху попали все несогласные... Наши кадеты до этого не дошли, но затеяли вместе с социалистами российскую смуту и проторили путь российскому Робеспьеру...

Досадно, что этот опыт ныне снова забыт, что кто-то снова пытается оправдать и отмыть всех кадет, среди которых, разумеется, были разные люди. Чтобы в полной мере осознать их трагедию, их вину в крушении России, которому предшествовало и которое предопределило ослабление позиций Столыпина, имеет смысл привести цитаты из вышеупомянутого сборника, написанного живо, горячо и, видимо, почти честно...

Мысли Тырковой-Вильямс, подчеркиваем, представляют особый интерес, поскольку исходят от видной журналистки, одного из лидеров партии кадетов, видевших в Столыпине стойкого защитника самодержавия и сосредоточивших на нем всю силу ударов... И поскольку мы имеем дело с мнением очень просвещенного человека, знавшего не понаслышке не только жизнь кадетов, но лично знакомого с цветом русской интеллигенции начала века - писателями Давыдовым, Гончаровым, Гаршиным, Мережковским, Глебом Успенским, Маминым-Сибиряком и Михайловским, ведущими политическими деятелями и первыми русскими марксистами - М.И.Турган-Барановским, П.Б.Струве, В.И.Ульяновым, которые были женаты на ее школьных подругах, а также ставшими печально знаменитыми террористами Иваном Каляевым и Зинаидой Коноплянниковой, то имеет смысл на основании этих воспоминаний создать коллективный портрет российской интеллигенции, кадетской партии и атмосферы, в которой жила самая просвещенная часть россиян. В результате получается следующий дайджест, расположенный в хронологическом порядке замечательного повествования Тырковой-Вильямс:

Что бы. власть ни делала, все подвергалось огульной, недоброжелательной критике. Левые готовы были «бороться и страдать за народ», служить ему, но им и в голову не приходило, что ради этого надо служить и российскому государству, что любовь к народу обязывает любить и беречь наш общий дом, Российскую Державу. Большинство интеллигентов не знало, чего народ хочет, какого счастья ищет, на каких верованиях и преданьях держится крестьянская жизнь. Свои стремления, свои настроения навязывали они народу, переносили на него. Всякая тень бережного отношения к прошлому, традициям, вызывала в левом общественном мнении резкий отпор, портила репутацию того писателя или общественного деятеля, который в чем-нибудь отступил от левого катехизиса, проявил уважение к охранительным началам. Даровитые ораторы красноречиво доказывали, что в России нечего охранять, нечего беречь. Точно и не было в истории России никаких творческих проявлений народного духа. Одно только ненавистное самодержавие, чужеядное растение...


- Долой самодержавие!

Это был общий лозунг... Правительство могло бы без труда справиться с немноголюдными революционными организациями, не будь окружены они своеобразной питательной средой. Заговорщиков прятали, поддерживали, им сочувствовали, революция содержалась, действовала на деньги буржуазии. Террористам давали деньги богатые текстильщики, как А.Л. Коновалов, Савва Морозов, чайные миллионеры, вроде Высоцких, титулованные дворяне, чиновники, доктора и инженеры с большими заработками, большие дельцы и банкиры...

Только много позже я поняла, как плохо мы знали самодержавие, его историю, вообще историю нашей родины, которую мы так страстно, так простодушно стремились перестроить...

>Русская интеллигенция идеализировала Европу, где все было отлично, а у нас все было скверно. В Европе непрерывное торжество прогресса. У нас непрерывная мрачная реакция. В Европе процветающие фермеры, хорошо организованный пролетариат. У нас нищий пролетариат, несчастные полуголодные мужики. Что 80 % населения пашет собственную землю, живет в собственной избе, об этом как-то не думали...

Нашу свободу мы оценили только тогда, когда большевики закрепостили всю Россию. В царские времена мы ее не сознавали... Вражда к правительству быстро росла. Власть была права, когда всюду чуяла крамолу...

Но в Ярославле нам грезились сдвиги, а не катастрофа, ледоход, а не землетрясение. В этом отношении жандармы и полиция, которых мы считали дураками, оказались прозорливее нас...

Но тюрьмы петербургские были куда человечнее европейских тюрем того времени, как английских, так и французских, Это мне не раз подтверждал Бурцев. У него в этом отношении интернациональный опыт.... Милюков часть своих «Очерков русской истории» написал в тюрьме. Книги и материалы разрешалось получать с воли. В предвариловке была своя библиотека русских и иностранных книг.

И в оппозиции, и в правительстве были хорошие русские люди, желавшие служить России и русскому народу. Но друг друга они не понимали и не хотели понимать...

15 июля 1904г. кто-то по телефону из Берлина сообщил Струве, что министр внутренних дел Плеве убит. Это вызвало в доме редактора «Освобождения» такое радостное ликование, точно это было известие о победе над врагом....

Трудно было разграничить, где кончалось конституционное движение, где начиналась революция. Если верить в круговую поруку, то, может быть, за это духовное ослепление расплачиваемся мы и сейчас...

В 1904г., когда я встретила Ленина в Женеве, кто мог предугадать в нем будущего железного диктатора? Это был просто один из эмигрантских журналистов, которому удалось, вопреки центральному комитету своей партии, захватить партийный журнал «Искра». Уже тогда в революционных кругах знали, что Ленин властолюбив, в средствах неразборчив. Но особенного интереса ни он, ни его партия не возбуждали...

Я вспомнила, как мой брат, вернувшись из Сибири, рассказывал что в Минусинке ссыльный Ленин держал себя не по товарищески. Ленин... из-за пары ботинок подвел ссыльного, которого за содействие к побегу, да еще неудачному, посадили в тюрьму на два месяца. Ссыльные потребовали Ленина на товарищеский суд. Он пришел только для того чтобы сказать, что их суда он не признает и на их мнение плюет. Мой брат с обычным юмором описывал эту бурю в ссыльном муравейнике, но в конце, уже серьезно добавил:

- Злой человек, этот Ленин. И глаза у него волчьи, злые. Воспоминание о рассказе брата подстрекнуло меня и я еще задорнее стала дразнить Надиного мужа, не подозревая в нем будущего самодержца всея России. А он, когда трамвай уже показался, неожиданно дернул головой и, глядя мне прямо в глаза, с кривой усмешкой сказал:

- Вот погодите, таких, как вы, мы будем на фонарях вешать. Я засмеялась. Тогда это звучало как нелепая шутка.

- Нет. Я вам в руки не дамся.

- Это мы посмотрим...

..Явился знакомый социалист-революционер... Максимов. Он пришел, чтобы от имени японцев предложить Струве деньги на расширение революционной работы.

Струве наскакивал на нас с Юлией Григорьевной и, потрясая кулаками, вопил:

- Мне, вы понимаете, мне, предлагать японские деньги ?!Как он смел ? Мерзавец!..

А с.-ры. в это время пользовались помощью и деньгами японцев, чтобы через Финляндию переправлять в Россию бомбы и оружие для террористических актов...

Для либерального крыла русской оппозиции 9-е января тоже явилось днем, если не перелома, то резкого сдвига налево. Даже Струве нарушил свою обособленность и выступил на двух или трех больших собраниях. В «Освобождении» он напечатал несколько очень резких статей о Николае II, о чем позже горько сожалел...

Струве... начав с марксизма и материализма, он через радикализм и идеализм, дошел до православия и монархизма. Немало образованных людей шедшего с ним поколения прошли через этот путь. Но Струве шел впереди...

Маклаков в первый раз меня видел, да и моих гостей мало знал. Но это не помешало ему как-то мимоходом, среди шумного разговора, сделать масонский знак. В Париже я смутно слышала, что, как только началось освободительное движение, профессор М.М.Ковалевский открыл в Париже русскую ложу. В нее вошли многие мои знакомые, включая моего товарища по судебному процессу Е.В. Аничкова. Кто еще был масоном, я не знала, не стремилась узнать, не придавала масонству серьезного значения, хотя их романтическая таинственность и дразнила мое любопытство. На масонство принято смотреть, как на детскую забаву, и я, без дальних размышлений, принимала этот взгляд...

...Бомбу в великого князя бросил мечтатель и поэт Иван Каляев, мой старый знакомый, который в Ярославле приходил ко мне вечером поговорить о божественной сущности искусства...

Полтора года, которые я провела в эмиграции, я была так или иначе связана с «освобождением», одним из центров, где если не вырабатывались, то формулировались, высказывались мысли и чаяния оппозиции, сравнительно умеренной. Но я не могу вспомнить никого, кто бы крепко, трезво, до конца продумал, что надвигается на Россию. Я не слышала ни одного предостерегающего голоса, не видала никого, охваченного тревогой за будущее родины (Т.С.)...

Рассказывая о том, что происходило сорок лет назад, я не могу и не хочу выносить обвинительный акт либерализму моего поколения. Я не отрекаюсь от него. Мы делали глупости, мы ошибались. Мы забывали об извечных недостатках человеческого общества, мы все беды взваливали на самодержавие, а об его исторических заслугах совершенно забывали. Мы не в меру доверяли иностранным учебникам государственного права и теориям. Вместо того, чтобы изучать Россию и Русский народ, мы старались следовать немецким правоведам и экономистам, часто третьестепенным... Но цели, которые мы себе ставили, были правильно намечены. Если бы Россия вовремя получила народное представительство и социальные реформы, не только Россия, но и вся Европа не пережили трагедии - свидетелями и жертвами которой мы стали...

Положение интеллигенции, которая громче всех с пламенной настойчивостью кричала о нестерпимом гнете самодержавия, о том, что так дальше жить нельзя, было несравненно лучше положения безденежной интеллигенции на западе, которую нам всегда ставили в пример...

Я в «Руси» могла писать, о чем вздумается. Раз в неделю я заполняла так называемый подвал, то есть нижний этаж второй страницы. За это мне платили 300 рублей в месяц... Этих денег нам с детьми сполна хватало.

1 марта 1881 года Александр II подписал приготовленный Лорис-Меликовым проект учредить две комиссии для рассмотрения финансовых и административных преобразований. В них кроме чиновников должны был войти выборные от земств и городов. В тот же день царь был убит революционерами...

Вместо «Партии народной свободы» была выдумана тяжеловесная, из двух слов сложенная этикетка - конституционно-демократическая партия. Это была выдумка горожан, потерявших чутье к русскому слову или никогда не имевших.


В кадеты шли верхи русского образованного общества. Это не раз во всеуслышание провозглашали наши противники слева и справа. Один из самых умных и страстных наших противников П.А. Столыпин в разговоре с Маклаковым назвал кадетов «мозгом страны».

Состав партии был двоякий, её ядро, ее первую основную ячейку составили помещики: Шаховские, Долгорукие, Родичевы, Сухановы, Свечины, Петрункевичи. К ним примкнула городская разночинная интеллигенция. Среди профессоров, адвокатов, врачей были люди всех классов, но многие из них тоже были дворяне... В течение десятилетий в передовом дворянстве отмирало классовое сознание...

Кадеты и после манифеста 17-го октября продолжали оставаться в оппозиции. Они не сделали ни одной попытки для совместной с правительством работы в Государственной думе. Политическая логика на это указывала, но психологически это оказалось совершенно невозможно. Мешала не программа... Мы признавали собственность, мы хотели социальных реформ, а не социальной революции. Но за разумной схемой, которая даже сейчас могла бы дать России благоустройство, покой, благосостояние, свободу, бушевала эмоциональная стихия. В политике она имеет огромное значение. Не остывшие бунтарские эмоции помешали либералам исполнить задачу, на которую их явно готовила история - войти в сотрудничество с исторической властью и вместе с ней перестроить жизнь по-новому, но сохранить преемственность, тот драгоценный государственный костяк, вокруг которого развиваются-разрастаются клетки народного тела. Кадеты должны были стать посредниками между старой и новой Россией, но сделать этого не сумели. И не хотели. (Г.С.) Одним из главных препятствий было расхождение между их трезвой программой и бурностью их политических переживаний...

Русская оппозиция всех оттенков боялась компромиссов, сговоров. Соглашатель, соглашательство были слова поносительные, почти равносильные предательству, предателю, тактика наша была не очень гибкая. Мы просто перли напролом и гордились этим... Русская интеллигенция все еще упивалась негодованием и себя обуздывать не желала. В этом грехе повинные и социалисты, и либералы...

Очень показательно для общего настроения, что во время выборов правых не было слышно. Они были отброшены, смыты наводнением...

Н.И. Львов, бессменный депутат всех четырех Дум, от Саратова, очень забавно рассказывал, что только что созданный в Саратове отдел Союза Русского Народа был настолько беден людьми, что председатель прибежал ко Львову и у этого заведомого либерала, представителя ненавистной им кадетской партии, попросил в долг несколько рублей на отправку царю верно-подданейшей телеграммы.

—Я, конечно, дал —с хохотом добавлял Николай Николаевич!..

В Петербурге на избирательных собраниях правые не выступали. У них не было ораторов, почти не было образованных людей, им было не под силу спорить с кадетами и социалистами... Городская интеллигенция валом валила на митинги, упивалась новым для нее искусством красноречия. Речи наших профессоров, адвокатов, земцев выслушивались внимательно, иногда вызывали шумные аплодисменты, несмотря на то, что они не разжигали, а сдерживали пробудившиеся политические аппетиты.

Но теперь я знаю, что мир был бы несравненно счастливее, если бы хорошие русские люди меньше поддавались заморским ученым и больше бы приглядывались к русской жизни, вдумывались бы в прошлое и настоящее своего народа...

У Первой Думы вообще не нашлось разумного поводыря... Но поджигателями себя не считали. У них и в мыслях не было, что может разгореться всероссийский пожар. (Г. С.) В этом было коренное различие между общественностью и властью. Мы не боялись огненной революции. Они ее боялись. К несчастью, правы оказались они, а не мы.

Законодательной мудрости и политического искусства в ней никто не успел проявить (О Первой Думе, - Г.С.)...

Вл. Соловьев хвалил стихи Жемчужникова:

И хочется сказать, что в наши времена
Тот честный человек, кто родину не любит...

Трубецкой Е.Н. считал, что Дума должна вынести моральное осуждение террористам, которые продолжали убивать мелких и крупных агентов власти. Он твердил, что того осуждения требует совесть народная. Дума не может работать, пока не наступит в стране успокоение, и в этом она обязана помочь правительству.

В толпе депутатов немного было честолюбцев. Даже слишком мало. В политике честолюбие важный двигатель. Честолюбие приучает к осторожности. Осторожности русские общественники не проявили, считали ее такой же вредной, как сговорчивость...

В 1914 мы вложили себя в дело защиты Отечества. К патриотическому порыву присоединился клич: война войне, война последней войне! На самом деле вражда между народами усилилась, привела к еще более разрушительной и страшной нынешней войне, за которой многие уже предвидят, следующую еще более страшную, еще более жестокую. Шатки и слепы наши логические способности.

В России смертная казнь за уголовные преступления была отменена Императрицей Елизаветой Петровной в 1740г., гораздо раньше, чем в Европе. Я написала рассказ для сборника против казни. Наше равнодушие к императорскому прошлому и наше невежество было так велико, что в сборнике не было статьи, посвященной Елизавете Петровне.

В поведении оппозиции конечно, была двойственность. За государством она отрицала право убивать, а революционеров за бессудные убийства осудить не хотела. Это было губительное противоречие, правовое а моральное(Г.С.)

В ответ на постоянные угрозы слева, что народ силой возьмет то, чего правительство не хочет давать, Стахович говорил:

«Если среди народа есть голоса, что они решат вопросы силой, не считаясь ни с чем, то Дума должна сказать такому народу: «Молчи». Это крик народа безумного, это крик народа преступного. Тысячу лет, потом и кровью народною, создавали и создали Россию. Россия принадлежит всем, а не одному нашему буйному поколению»...

Во мне нет еврейской крови... Я никогда не принадлежала ни к одной тайной организации, масонкой не была. О существовании женских масонских лож узнала только за границей. Что есть масоны среди кадет, я знала. Возможно, что масонство с его директивами, исходящими из центра, имело косвенное влияние на политику партии, но влияния решающего, абсолютного иметь на нас оно не могло. Слишком большая среди нас царила свобода суждений...

О равноправии национальностей (Г.С.): «Если инородец хотел и умел учиться, он мог попасть на военную и штатскую службу, стать частью государственного механизма»...

Чувство расового отталкивания не свойственно русскому народу.

Милюков был любимцем евреев. Они баюкали его своими мелодиями, заласкивали его, безо всякого стеснения осыпали до комизма вздутыми похвалами.

Но он, конечно, был прав, когда говорил, что кадетская земельная программа вышла из пределов логики, вросла в сердца. Это мешало ясности суждений, трезвой проверке согласно здравому смыслу и требованиям жизни, превращало практическую государственную задачу в игралище страстей.

Царь не видел среди первых избранников русской земли мужей совета, которым можно было доверить управление государством. Теперь после всего того, что перенесла и переносит Россия, после анемического безвластия Временного Правительства, состоящего из «людей, доверием страны облеченных», приходится признать, что оппозиция не была подготовлена к руководству государством (Г.С.)!

Но в 1906 году - да и в последующие годы, - мы кипели негодованием, что Государь - предпочитает опираться не на блестящих народных трибунов, речи которых волнуют Россию, а на старых своих слуг, на скучных ретроградных бюрократов. Это называлось невероятным, непонятным, просто глупым...

Надо полагать, что и в противоположном лагере действия кадетов тоже казались невероятными, непонятными, просто глупыми...

Вы хотите помещичьи земли передать мужикам. Но ведь мы, помещики, мужикам нужны. Дворянские гнезда — это очаги культуры... Мужики от нас многому учатся. Нет, поместья надо сохранять... (Высказывание матери Тырковой-Вильямс - Г. С.)

Россия уже начала богатеть, расправляться. Выправился постепенно и Василий Бабаев. Дети, обутые, одетые, сытые, бегали в нашу школу. В хлеву стояло несколько коров. Чай, сахар, кофе по воскресеньям, белые пироги не переводились. Так было не у одних Бабаевых. Все мужики кругом зажили лучше. Россия преодолела крутую экономическую перемену, вызванную раскрепощением крестьянского труда. Это сказывалось и в деревне, и в городе. Не будь этого растущего благосостояния, не было бы простора и для политических чаяний и требований, не было бы и Государственной Думы.

Тогда никто не думал о внешних врагах. Мы не шутя верили, что главный враг народа это самодержавие, которое не хочет делиться властью с народным избранниками.

Люди трезвого мышления, полные здравого смысла, собравшись с толпой, совершают поступки, идущие вразрез с их умственным уровнем, с их привычным мышлением (Г.С.)...

Еще не переступив порога Таврического Дворца, будущие парламентарии заявляли, что идут в Думу, чтобы взрывать ее изнутри, чтобы продолжать и углублять революцию. Своего пренебрежения к ГД они не скрывали.

Во Второй Думе уже не было единодушного настроения Первой Думы. Между революционерами и кадетами происходили стычки, их политические настроения разошлись. Социалисты шли под лозунгом - революция продолжается. Они руководили непрекращающимися экспроприациями, аграрными беспорядками, убийствами градоначальников, губернаторов, городовых, подстрекали и вызывали различные революционные действия... Террористы убили в 1906 году полторы тысячи человек, а в следующем 1907 - 2,5 тысячи...


Для того чтобы внести успокоение, справиться с разрушителями, необходимо было преломить настроение, уничтожить то сочувствие, которое общественное мнение проявляло к революционерам, даже после того как народное представительство дало возможность вести борьбу парламентскую, публичную. Кадеты и по программе, и по психологии были против насилия, что и заявляли на избирательных митингах со свойственными им красноречием. Но стоило в Думе увидеть, тем более услыхать министров, как все их предвзятые идеи, все интеллигентские предрассудки и оппозиционные страсти взвивались на дыбы. Как и до манифеста 17 октября, они в каждом министре видели ненавистного прислужника самодержавия. В каждом министерском выступлении подозревали они неприязнь и вражду к народному представительству, забывая, что это представительство даровано Государем, которому эти министры служат (Г.С.)

В единодушии, с которым вся оппозиция, и социалисты, и либералы, отказывались осудить террор, было что-то жуткое, нездоровое. Как и в тех разговорах, которые в дни прений о терроре кипели в Потемкинской бальной зале. Мне особенно запомнился один день, когда в кулуарах, среди споров о терроре, я услыхала заявление молодого священника, сибирского депутата. Священника звали не то Брильянт, не то Брильянтов. Он принадлежал к фракции с.-р., для которых террор был одним из главных орудий политической борьбы.

Батюшка, неужели можно оправдывать террор с христианской точ­ки зрения ?спросил, надеясь встретить поддержку, кто-то из осуждавших террор.

У священника лицо было красивое, обрамленное кудреватой темной бородой, задумчивое. Он оправил крест на груди и убежденно заявил:

Почему нельзя? В самом Евангелии можно найти оправдание террору. Я отшатнулась. Мне стало тяжело, противно. Православный священник, ссылаясь на Евангелие, оправдывает насилие, убийство. Слова служителя Христа меня поразили, напугали. Я попробовала заговорить об этом с моими партийными товарищами, но получила все тот же ответ: мы террора не одобряем, но осудить его не имеем права, так как это может быть истолковано, как одобрение военно-полевых судов, при помощи которых правительство расправляется с террористами.

В.А. Маклаков, считавший сговор с правительством и возможным, и необходимым, пишет в своей книге «Вторая Дума»: «Отнять почву у террора могло укрепление конституционных идей, усиление доверия к Думе, ощутимость достигнутых ею результатов. Одно же словесное осуждение могло быть истолковано в революционных кругах как измена Думы народу и усилило бы их боевые настроения... Если бы Дума осудила террор, в этом с большим правом можно было бы увидать одобрение действиям правительства... Дума была права, что инстинктивно уклонилась от осуждения.»

Так, сорок лет спустя после событий, рассуждает этот умный юрист, политик трезвый и умеренный. Что же чувствовали тогда кадеты, участники еще не остывшей борьбы за свободу, в которых не улегся боевой задор бурной эпохи Освободительного Движения? От них трудно было ожидать прямого осуждения революционных методов, как этого добивалось правительство, которое своими военно-полевыми судами роняло самую идею справедливости и правосудия. Эти суды были похожи на расправу с неприятелем в завоеванной стране, к ним с одинаковым справедливым негодованием относились и социалисты, и либералы.

Столыпин первой своей задачей считал успокоение страны, борьбу с анархией. Но для этого было необходимо восстановить правосудие. Только тогда мог он требовать от кадетов, от Думы осуждения террора. Несмотря на свою малочисленность в Думе, кадеты в стране имели большой авторитет. Их моральное осуждение террору многих из тех, кто необдуманно помогал революционерам, могло бы отрезвить. Но очень уж были обострены отношения между властью и общественным мнением. Одно появление Столыпина на трибуне сразу вызывало кипение враждебных чувств, отметало всякую возможность соглашения. Его решительность, уверенность в правоте правительственной политики бесили оппозицию, которая привыкла считать себя всегда правой, правительство всегда виноватым.(Г.С.)

Столыпин отметил новую эру в царствовании Николая II. Его назначение премьером было больше, чем простая бюрократическая перестановка однозначащих чиновников. Это было политическое событие, хотя значительность Столыпина оппозиция отрицала, да и Царь вряд ли до конца оценил. Но годы идут и Столыпину в смутном переходном думском отрезка русской истории отводится все больше места. Но и тогда, при первой встрече с ним, Дума почувствовала, что перед ней не угасающий старый Горемыкин, а человек полный сил, волевой, твердый. Всем своим обликом Столыпин закреплял как-то брошенные им с трибуны слова:

— Не запугаете!

Высокий, статный, с красивым, мужественным лицом это был барин по осанке и по манерам и интонациям. Говорил он ясно и горячо. Дума сразу насторожилась. В первый раз из министерской ложи на думскую трибуну поднялся министр, который не уступал в умении выражать свои мысли думским ораторам. Столыпин был прирожденный оратор. Его речи волновали. В них была твердость. В них звучало стойкое понимание прав и обязанностей власти. С Думой говорил уже не чиновник, а государственный человек. Крупность Столыпина раздражала оппозицию. (Т.С.) Горький где-то сказал, что приятно видеть своих врагов уродами. Оппозиция точно обиделась, что царь назначил премьером человека, которого ни в каком отношении нельзя было назвать уродом. Резкие ответы депутатов на речи Столыпина часто принимали личный характер. Во Второй Думе у правительства уже было несколько сторонников. Но грубость и бестактность правых защитников власти подливала масла в огонь. Они не помогали, а только портили Столыпину. В сущности во Второй Думе только он был настоящим паладином власти.

В ответ на неоднократное требование Думы прекратить военно-полевые суды Столыпин сказал:

— Умейте отличать кровь на руках врача от крови на руках палача. Левый сектор, занимавший большую часть скамей, ответил ему гневным гулом. Премьер стоял на трибуне выпрямившись во весь рост, высоко подняв красивую голову. Это был не обвиняемый. Это был обвинитель. Но лицо его было бледно. Только глаза светились сумеречным огнем. Нелегко ему было выслушивать сыпавшиеся на него укоры, обвинения, оскорбления. После этой речи я сказала во фракции:

>— На этот раз правительство выдвинуло человека и сильного, и даровитого. С ним придется считаться.

Только и всего. Довольно скромная оценка. У меня, как и других, не хватило политического чутья, чтобы понять подлинное значение мыслей Столыпина, чтобы признать государственную неотложность его стремления замирить Россию (Т.С.). Но даже мое простое замечание, что правительство возглавляется человеком незаурядным, вызвало против меня маленькую бурю. Особенно недоволен мною был Милюков. Пренебрежительно пожимая плечами, он бросил:

— Совершенно дамские рассуждения. Конечно, вид у Столыпина эффектный. Но в его доводах нет государственного смысла. Их ничего не стоит разбить.

У меня с Милюковым тогда были хорошие отношении, которые отчасти выражались в том, что мы без стеснения говорили друг другу, что думали. Но в этот раз у меня мелькнула смутная мысль, которой я ему не высказала:

-А ведь Столыпин куда крупнее Милюкова.

С годами эта мысль во мне окрепла. Не знаю, когда и как вернется Россия к прежнему богатому и свободному литературному творчеству, но, думаю, что придёт время, когда контраст между государственным темпераментом премьера и книжным догматизмом оппозиции, волновавшейся в Таврическом Дворце, поразит воображение романиста или поэта.

Я Столыпина видала только издалека, в Думе. Мне не случалось подойти к нему, почувствовать его взгляд, услыхать его голос в частном разговоре. Вообще, я в первый раз по-человечески, попросту, начала разговаривать с царскими министрами только после большевистской революции, когда они уже превратились из министров в эмигрантов. И с первой же встречи обнаружилось, как много у нас общего в привычках, в воспитании, в любви к России. Во времена думские ни мы, ни они этого не подозревали. Между правящими кругами и нами громоздилась обоюдная предвзятость. Как две воюющие армии, стояли мы друг перед другом. А ведь мы одинаковой любовью любили нашу общую родину.

В Таврическом Дворце я нередко видела и слышала Столыпина. Мы жили близко, в самом конце Кирочной улицы. Когда мы с Вильямсом утром шли на заседание, мы еще на улице могли угадать, ждут там премьера или нет. Если ждут, то вдоль длинной решетки Таврического сада, через каждые двадцать шагов, были расставлены секретные агенты. Мы их знали в лицо и они к нам пригляделись, давно о нас осведомились. Эти бравые штатские молодцы с солдатской выправкой охраняли еще невидимого Столыпина, стеной стояли между ним и нами. Со стороны Таврической улицы, по которой мы шли, в садовой решетке была сделана калитка, а от нее во дворец проведен крытый, железный коридор, своего рода изолятор. Министры никогда не подъезжали к общему парадному крыльцу дворца, не проходили через кулуары, в них не заглядывали. Для них был устроен этот особый изолированный вход. И тут сказывалось разделение на мы и они, о котором часто упоминал Столыпин. Министров за эти полицейские предосторожности нельзя обвинять, тем более высмеивать. Они были вынуждены принимать меры, когда 220 депутатов открыто заявляли, что они пришли в Думу, чтобы продолжать революцию. Гораздо удивительнее, что, несмотря на вызывающую и открытую враждебность Государственной Думы, Столыпин продолжал выступать в Таврическом Дворце с большими ответственными речами (Г.С.). Может быть, он надеялся образумить Думу? Или через головы депутатов обращался к стране, ко всей России ?

Столыпин не был противником народного представительства, он не хотел его уничтожать, даже нащупывал возможность сотрудничества с наиболее ценной частью опозиции, с кадетами. Но обращаться к лидеру партии Милюкову он не хотел, искал более сговорчивых народных представителей.

Столыпину надо было оформить и провести чрез Думу правовые начала, обещанные в манифесте 17-октября. Сделать это без поддержки кадетской партии было много.

В то же время Столыпину приходилось действовать осторожно из-за противников справа. Союз Русского народа добивался полного уничтожения народного представительства, которое Столыпин считал необходимым сохранить...

Крайние правые имели при дворе влияние. Они всеми силами старались восстановить царя и против Думы, и против Столыпина. Поэтому свои переговоры с кадетами премьер держал в тайне.

Из этих тайных встреч ничего не вышло... Вторая дума, как и Первая, сама не хотела себя беречь. Прения принимали все более воинственный характер. Революционный террор продолжался. Столыпин решил, что Думу выгоднее распустить и нашел для этого выигрышный повод.

Роспуск Второй думы, изменение избирательного закона, арест большой социалистической думской фракции вызвали новые революционные вспышки, бунт в Свеаборге, покушения на Столыпина на Аптекарском острове. Но революционные огни уже догорали. Революция выдохлась, Столыпин ее сломил. Надоело людям жить в беспорядке. Привести страну в порядок было основной задачей власти. В своем манифесте о роспуске Второй Думы Государь это ясно сказал:

«Уклонившись от осуждения убийств и насилия, Дума не оказала в деле водворения порядка содействия правительству» (Г. С.).

Третья Дума была выбрана по новому, более узкому избирательному закону при значительном социальном нажиме на избирателя и была совершенно иная, чем ее предшественница. Оппозиция потерял свое господствующее положение и насчитывала только 90 депутатов, считая кадетов и Трудовую Группу, где после разгрома соцдемократов ютились социалисты всех оттенков.

Правых групп было несколько, но ни у одной не было большинства. Многочисленнее всех была центральная партия октябристов. У них было 154 места. Лидером их был А.И.Гучков. На поддержку этих умеренных конституционалистов всегда мог рассчитывать Столыпин. Правее октябристов сидели 140 монархистов разных оттенков. Они были разбиты на несколько фракций. Из этих 140 пятьдесят были и против Столыпина, и против самого существования Думы. Эти крайнее правые в свою очередь готовы были взорвать Думу изнутри, как делали это социалисты во Второй Думе...


Позже выяснилось, что у социал-революционеров действительно был план убить Столыпина в Таврическом Дворце. Заговор был раскрыт. Мнимый Альбертини был арестован. Кажется, он был выслан в Сибирь. Во всяком случае казнен он не был.

Третья Дума прожила свои законные пять лет.

Милюков, наконец, в Думу попал, но в ней оказалось только 54 к.-д. депутата. Численного влияния на голосование кадеты не имели. Даже вместе кадеты и трудовики оставались в меньшинстве.


Столыпин был в ином положении /чем Щегловитов — Г. С./ Да и в его характере не было уклончивости, он был цельный, из одного куска высеченный. В нем не было Щегловитовской скользкой жадности к жизни. На трибуну Столыпин всходил с сознанием своей правоты, с твердой уверенностью, что получит в Думе и в стране поддержку тех, кого он считал здравомыслящими гражданами (Г.С.). Столыпин был единственный министр, одаренный настоящим ораторским талантом. Говорил он смело, твердо, в его словах слушалась глубокая внутренняя серьезность. Сразу чувствовалось, что он, не меньше, чем красноречивые идеологи либерализма и социализма, предан своим убеждениям, верит в свое дело, в свое служение, в свою идеологию. Он был человек мужественный. Если испытывал страх, то не за себя, за Россию. Тревога за Россию часто звучала в его речах. Перед оппозицией уже стоял не чиновник, исполняющий канцелярские директивы, а идейный противник, патриот, отстаивающий Российскую державу со всей страстью сильной натуры. Его слова волновали. С горечью сказал он, обращаясь налево:

— Вам нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия! (Г.С.)

Оппозиция дрогнула, как от удара бича.. Справедливость такого обвинения кадеты отрицали. Они утверждали, что не они, а правительство ведет страну к потрясениям, к ослаблению. Но слова премьера запоминались. Он заставлял думать, проверять себя.

Со Столыпиным Милюков не мог состязаться ни в умении говорить, ни в темпераменте. У Столыпина был природный дар слова. У Милюкова очень большая начитанность и упорство. Это не мешало Милюкову пренебрежительно относиться к своему противнику. Внутри себя он, может быть, понимал силу и даровитость Столыпина, но никогда этого не хотел признавать, пренебрежительно определял Столыпина как рядового губернатора, случайно сделавшего карьеру. Также пренебрежительно, поверхностно расценивал он государственные взгляды Столыпина. Милюков категорически отметал Столыпинский закон о выделении крестьян на хутора. Но кадетская аграрная программа закабаляла мозги. Практически от этого ничего не изменилось. Столыпинская реформа была проведена, но кадеты упустили возможность, не сумели трезво подойти к жизненно важной задаче (Г.С.)

О посредственности Милюкова(Г. С.): Он был человек ученый. Но не был талантливый... Обычно он давал синтез того, что накопила русская и чужеземная либеральная доктрина... В ней не было связи с глубинами своеобразной русской народной жизни... У Милюкова для того ответственного места, которое он занял в общественном мнении, не хватало широты государственного суждения, он не знал тех глубоких переживаний, из которых вырастает связь с землей. Держава Российская не была для него живым, любимым существом. К нему можно было применить то, что Хомяков ставил в упрек умной фрейлине Россини:

При ней скажу: моя Россия,
И сердце в ней не задрожит...

Едва ли не самым большим его недостатком, мешавшим стать государственным деятелем, было то, что верность партийной программе заслоняла от него текущие государственные нужды, потребности сегодняшнего дня. У него не было перспективы, он не понимал значения постепенного осуществления определенной политической идеологии.

В партии было много незаурядных людей. Милюков поднялся над ними, стал лидером прежде всего потому, что крепко хотел стать лидером. В нем было редкое для русского человека, общественного деятеля сосредоточенное самолюбие. Для политика это хорошая черта... Он считал себя хитрым тактиком, хотя на самом деле оказался довольно слабым игроком... В этом умеренном сдержанном рассудочном русском радикале сидел максимализм, так много сыгравший злых шуток с русской интеллигенцией. Оттого он не поддержал Столыпинский закон о выделении из общин, который кадетам, конечно, следовало поддержать.

Реальному политику тем легче действовать, чем меньше у него метаний и мечтаний...

Он /Милюков — Г.С./ делал выжимки из сказанного, не навязывая своего мнения. Но придя к какому-нибудь заключению, он крепко за него держался и тогда сдвинуть его было трудно. Только великие потрясения сделали его более гибким...

Но время уже было упущено (Г. С.).


/О переменах после столыпинских реформ — Г.С./ Во всех областях пошли сдвиги, стремительно развивалось просвещение и все отрасли народного хозяйства: промышленность, банки, транспорт, земледелие. Трудно было уследить за движением, осмыслить все, что происходило в стране...

Росту городов и промышленности помогала правительственная система кредитов, правильная постановка ж/д строительства. Железные дороги обслуживали интересы населения и в то же время не ложились бременем на казну.

Этот рост ощущался на каждом шагу, даже в небольшом деревенском углу. Мужики становились зажиточнее, были лучше одеты, обуты. Пища становилась разнообразнее, прихотливее...

С быстрым ростом крестьянского скотоводства и в Европейской, и в Азиатской России увеличилось и производство молока, и масла, жизнь действительно становилась обильнее, легче. В ней пробивалась всякая новизна... Деревенская молодёжь стала грамотней...

И оппозиция вынуждена была признать, что Министерство земледелия хорошо работает, систематически проводит в жизнь очень разумный план поднятия крестьянского хозяйства (Г.С.). Мелкий кредит, ссуды для кооперации, производительной и потребительской, опытные сельскохозяйственные станции, агрономические школы, разъездные инструктора, склады орудий, семян, искусственных удобрений, раздача племенного скота - все это быстро повышало производительность крестьянских полей.

Общество «Зерно» стало устраивать групповые поездки деревенской молодежи в славянские земли, главным образом в Чехию...

Ивлев: -Я сказал экскурсантам: все это наше русское, все это создал русский народ, наши предки. Мы обязаны гордиться ими, их наследием, не забывать прошлого, беречь его.

Простые истины, но большинство интеллигенции их забыло, от них отвернулось (Г.С.)...

На тех верхах петербургской интеллигенции, которые я знала, мне редко приходилось слышать горделивые речи о прошлом России. К русской истории было принято относиться сурово, пренебрежительно, насмешливо (Г.С).

Родичев(Г. С.): За тысячелетнее свое существование Россия не выработала личностей, самодержавие не давало им возможности развиваться, а без личности не может быть и истории... Лучше не говорить про русскую историю - её просто нет.

С Розановым... чуть не сделался удар. Но он не мог ни перекричать, ни переспорить Родичева. И другие гости поддерживали эту чаадаевскую точку зрения на прошлое России.

Порожденная войной 1914-1917 г. революция эту свободу разметала, творческий рост Российской Державы остановила. Только на время. Жизнь сильнее смерти...

Завершить эти выжимки из талантливого повествования Тырковой-Вильямс уместно её уже приведёнными выше словами, которые можно сделать ныне эпиграфом ко многим воспоминаниям эмигрантов - словами, которые нынешняя интеллигенция должна осмыслить и помнить их как молитву:

«Но теперь я знаю, что мир был бы несравненно счастливее, если бы хорошие русские люди меньше поддавались заморским ученым и больше бы приглядывались к русской жизни, вдумывались бы в прошлое и настоящее своего народа...»

Столыпин говорил о том же самом иначе: «Разрушьте, господа, в себе опасный призрак, нечто худшее, чем вражда и ненависть - презрение к собственной родине»... Весной 1917 года курский мужик, с которым Тыркова случайно разговорилась в поезде, строго спросил:

«Какая была держава, а вы что с ней сделали?..»

Этот исторический вопрос курского мужика звучит доныне укором и для нынешней российской интеллигенции...

Для изучения отношений премьер-министра и оппозиции не менее плодотворным и интересным может стать обращение к мемуарам других видных деятелей «Партии народной свободы», благо, что многие из тех кадетов, которые уцелели после пришествия к власти большевиков, охотно делились своими воспоминаниями. В зарубежье издавались и П.Б. Струве, и ВА Маклаков, и другие кадеты. Некоторые из них, подобно Тырковой-Вильямс, признавали впоследствии свою недальновидность, изменяли свои суждения и оценки и с запоздавшим раскаянием отмечали прозорливость П.А. Столыпина. Другие не дожили до эмиграции и позора России, «отданной на растерзание вандалам».

Печальна и показательна судьба другого активного кадета А.Н. Шингарева, не раз пикировавшегося с П.А. Столыпиным по вопросу о военно-полевых судах и стойкого противника крайних мер в борьбе правительства с силами революции. Его, министра земледелия Временного правительства, арестованного большевиками и содержащегося под стражей в Мариинской больнице, закололи штыками озверевшие матросы караула.

Большой интерес при освещении заявленной темы представляют и мемуары В.А. Маклакова (В.А. Маклаков. Вторая Государственная Дума. Лондон, 1991): во-первых, потому что он, по сути, был неформальным лидером партии, во-вторых, в силу того, что нам уже известно о нём от Тырковой-Вильямс. В отличие от её более художественного и эмоционального повествования, воспоминания Маклакова носят обстоятельный, подчас протокольный характер, позволяющий с точностью воспроизводить и открытые думские баталии, и всевозможные перипетии совершенно неизвестной широкой публике закулисной борьбы, сотрудничества и компромиссов сил, слагающих народное представительство. Но, если Тыркова зачастую прямо признаёт и свою долю вины за подчас бездарную и вредную политику партии, Маклаков, немало попортивший крови правительству и лично премьеру своими интригами и открытыми выпадами с думской трибуны, постоянно умаляет свою роль и «заслуги» в противостоянии, укрывается за фасадом организации, отдавая предпочтения местоимению «мы», а в наиболее проигрышных эпизодах, дистанцируясь от кадетов словом «они». Впрочем, иногда ошибкам кадетов даются истолкования, цель которых — перенести ответственность на других, на того же Столыпина. Хитрый, изворотливый, хорошо тренированный ум Маклакова вроде иногда делает тайные знаки для посвященных - как это было описано его соратницей выше, - оставляя в неведении остальных. Остаётся лишь догадываться, что, вероятно, автор скрывает настоящую правду и что эта ложь во спасение - типичный приём шаловливого «брата», лишь «возвышающий обман». Памятуя об этом и вооружившись терпением, двинемся следом по кружевным тропам мысли баловня судьбы, любимца либеральной российской общественности, талантливого юриста, блистательного оратора Маклакова.


Он не скрывает своих симпатий ко 2-ой думе, которую проклинали и справа, и слева, но в которой Маклаков был на гребне, в которой он впервые удостоился личного внимания Столыпина и даже ответа премьера на зажигательную речь этого кадета.

Любопытно, что, вспоминая о 1-ой Думе он свидетельствует в пользу того, что правительство в ней «ни разу не нарушало конституцию», в то время как члены 1-ой Думы, считавшие себя «врождёнными парламентариями», постоянно её нарушали - важное признание из уст юриста, подтверждавшего, что «Первая дума претендовала на то, чтобы её воля считалась выше закона... и что победа правительства над думой оказалась победой конституционных начал и Столыпин мог бы продолжить то дело, которому Дума не сумела служить(Г.С.)».

Стоит согласится с мнением Максакова о том, что «в литературе о Столыпине больше преувеличений и страстей, чем справедливости», а также с тем, что «Столыпин был более подходящим человеком на конституционной арене, чем Витте (Г.С.), в котором оба противоположных лагеря видели перебежчика». Ещё больше внимания вызывают его характеристики Столыпина, в которых Маклаков признаёт достоинства главного противника его партии и говорит, что для «служения государству у Столыпина было несравненно больше данных, чем у Витте; как политический оратор он был исключительной силы; подобных ему не было не только в правительстве, но и в среде наших «прирождённых» парламентариев (Г.С.)» Но, отмечая свойство, которое мешало премьеру — «непреклонную настойчивость», «сильную волю, которая перед трудностями не отступает» и «долю упрямства, которое боится «уступок» и «ошибок» признавать не желает», он подчеркивает, что в отличии от Бисмарка, «который умел уступать, когда полезно, забывая о самолюбии», Столыпин «любил идти напролом, не отыскивая линии наименьшего сопротивления, не смущаясь, что плодил этим лишних врагов и, открывая слабые места для нападений». Отвергая упрёки общественности вообще и Витте в частности в лицемерии премьер-министра, Маклаков утверждает: «лицемерие совсем не его стиль. Столыпина невозможно представить себе ни «интриганом», ни «услужливым царедворцем». В своём личном поведении он был «человеком независимым, решительным и смелым...» Далее автор делает чрезвычайно важное признание о том, что вовсе не хитроумный «Выборгский Манифест», но лично Столыпин спас после роспуска I Думы народное представительство и приводит в подтверждение этого вполне убедительный документ — письмо Государя к Столыпину, из канвы которого премьер-министр сделал спасительный для парламента вывод, о котором в конспекте Николая II не было даже намёка...

Но, совершенно справедливо говоря о том, что после одобрения Государем и обещания им Манифеста, всё дальнейшее уже зависело от состава будущей Государственной Думы, Маклаков далее не совсем логично завершает замечанием о том, что «Столыпин лучше ставил задачи, чем их разрешал...»

Повествуя о борьбе Столыпина с революционным движением — с изложением юридической подоплёки предоставленных генерал-губернаторам прав передавать обвиняемых в крайних случаях особому военно-полевому суду с применением наказаний по законам военного времени, - автор убеждает в антигосударственном принципе такого подхода, ставя его в вину Столыпину, как автору знаменитой меры 19 августа 1906 года о «военно-полевых судах». Но следом Маклаков опять с опорой на документ /письмо Госуцаря от 12.08.1906/ свидетельствует, что Столыпин лишь исполнил предписание Государя, «несмотря на свои личные взгляды и заявления» и «Повеление Государя, шедшее вразрез с тем, что собирался делать Столыпин, не первый и не последний пример той роковой роли, которую Государь играл в его неудачи (Г.С.)» Маклаков в конце концов, видимо, выражает общий взгляд кадетов на проблему борьбы с революционной стихией, когда говорит, что Столыпин боролся с революцией не совсем правовым образом, потому лишь загонял её внутрь, готовя тем самым новые революционные кадры.

Несомненный интерес представляют моменты полемического сближения Макдакова и Столыпина, вынужденного отвечать на выпады этого видного кадета после бурной полемики, которой Дума встретила декларацию, прочитанную премьер-министром 16 ноября 1906 года. Это противостояние показывает незрелость взглядов кадетов на пути достижения гражданских вольностей и экономического благополучия Российского государства.

В рамках нашего очерка невозможно в полной мере раскрыть всю сложность, разнообразность и остроту взаимоотношений между главой правительства и «партией народной свободы». Но, думается, важнее другое: показать главное из того, что их сближало, и что разделяло - в надежде на то, что это позволит нам нынче сделать актуальные выводы.

Несомненно, сближало их стремление сделать жизнь в России свободной, благополучной, счастливой, что было возможно, как считало большинство интеллигенции, только в правовом, конституционном государстве. Разделял разный выбор путей для достижения этого. Кадеты полагали, что это возможно путём предоставления разом всех гражданских свобод - как панацею от всех бед и напастей России. В целом, в оценке этого мировоззрения российской интеллигенции и её «сливок» - кадетов можно полностью согласиться с мнением авторитетного русского зарубежного историка Н.Ю. Пушкарского, который в своей книге (Н.Ю. Пушкарский. Всероссийский Император Николай II. Саратов 1993.) о Николае II пишет, что «Тирания Парижа над Петроградом» продолжалась сто лет (1789 - 1889) и делала русскую интеллигенцию устарелой в XX веке, позволяя устаревшим взглядам Великой французской революции 1789 года бесконтрольно владеть лучшими умами России (Г.С.) Историк Кип (Д. Кип. Тирания Парижа над Петроградом.) также считает, что параллель судеб Франции и России и приверженность русских «политиков» - от «декабристов» (1825) до членов прогрессивного блока (1915 -1917) идеям французской революции была неоправданна и вредна. В XX веке в этих идеях не осталось ничего прогрессивного, и они заморозили русское сознание у интеллигентов (Г.С.Г

Свой путь к возвеличиванию и укреплению государства Столыпин изложил в декларации по вступлении на пост Председателя Совета министров и развил далее в своём первом выступлении в этой Думе уже в новом качестве (06.03.1907), вызвав этим выступлением бурные думские прения кадетов, на которые был вынужден в тот же день ответить своим «разъяснениями», завершенными знаменитым «не запугаете!» — словами, после которых «революционная волна пошла на убыль», — и ставшими широко известными в силу ораторского дарования премьера далеко за пределами России.

В публичной декларации премьер-министр предлагал «оградить порядок и решительными мерами охранить население от революционных проявлений и, вместе с тем, напряжением всей силы государственной идти по пути строительства, чтобы создать вновь устойчивый порядок, зиждущийся на законности и разумно понятой истинной свободе (Г. С.)» Причем, на первом месте в ряду главнейших пунктов реформ стоял главный для крестьянской державы земельный и землеустроительный вопросы, к способу справедливого решения которых Столыпин постоянно возвращался и во Второй, и в Третьей, и в Четвёртой Думе. Так в своей речи (10.05.1907) он подчеркивал, что «в деле этом нужен упорный труд, нужна продолжительная чёрная работа. Разрешить этого вопроса нельзя, его надо разрешать. В западных государствах на это потребовались десятилетия. Мы предлагаем скромный, но верный путь. Противниками государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия!».

Десятилетия спустя, остыв от прежних страстей, юрист Маклаков в своих воспоминаниях признаёт, что подходы, взгляды Столыпина, его стратегия были более верными, зрелыми и последовательными, чем у кадетов - «мозга нации». Здесь Маклаков вспоминает знаменательный эпизод полемики в Третьей Думе, когда его острый выпад на речь Столыпина вынудили премьер-министра выступить вторично, отстаивая правительственную позицию и проясняя её сущность. Отвечая на аргументы Маклакова, Столыпин вновь подчеркивает, что предоставлению всех гражданских свобод должно предшествовать укрепление самостоятельности граждан: «Правительство, наряду с подавлением революции, задалось задачей поднять население до возможности на деле, в действительности воспользоваться дарованными ему благами. Пока крестьянин беден, пока он не обладает личною земельною собственностью, пока он находится насильно в тисках общины, он останется рабом, и никакой писаный закон не даст ему блага гражданской свободы (Г.С.). Для того чтобы воспользоваться этими благами, ведь нужна известная, хотя бы самая малая доля состоятельности. Мне, господа, вспомнились слова нашего великого писателя Достоевского, что «деньги — это чеканная свобода». Поэтому правительство не могло не идти навстречу, не могло не дать удовлетворения тому врожденному у каждого человека, поэтому и у нашего крестьянина, чувству личной собственности, столь же естественному, как чувство голода, как влечение к продолжению рода, как всякое другое природное свойство человека. Вот почему раньше всего и прежде всего правительство облегчает крестьянам переустройство их хозяйственного быта и улучшение его и желает из совокупности надельных земель и земель, приобретенных в правительственный фонд, создать источник личной собственности. Мелкий земельный собственник, несомненно, явится ядром будущей мелкой земской общины; он, трудолюбивый, обладающий чувством собственного достоинства, внесет в деревню и культуру, и просвещение, и достаток.

Вот тогда, тогда только писаная свобода превратится в свободу настоящую, которая, конечно, слагается из гражданских вольностей и чувства государственности и патриотизма (Г.С.)...»

Но, увы, слово «патриотизм» и тогда действовало на интеллигенцию как красная тряпка на быка. Достаточно вспомнить стихи, принятые ей на «ура»:


И хочется сказать, что в наши времена
Тот честный человек, кто родину не любит...

Сам Маклаков говорит, что «моя речь была слишком поспешной, односторонней и несправедливой, но была в русле общего настроения». Увы, запоздалое признание: как мешали Столыпину такие вот речи от оппозиции, срывавшие спокойное, поступательное развитие российских реформ. Но всё же отрадно отметить, как спустя десятилетие переосмысливаются глубокие речи премьера и один из предводителей оппозиции доходит до понимания их значения. Например, о законе 9-го ноября, который делал ставку «не на убогих и пьяных, а на крепких и сильных», он так и пишет:

«Значение этой Столыпинской мысли мы оценили позднее, при большевистском режиме... Либеральная общественность не поняла, в какой мере Столыпинская крестьянская реформа была бы полезна именно для её правового идеала (Г.С.)»

Любопытно, что, затрагивая один из самых болезненных для России — «еврейский вопрос». Маклаков отводит от Столыпина вину за задержку в его справедливом разрешении, убеждая, что ответственность «лежит на государе и ближайшем его окружении». Говоря об условиях успешного решения этого вопроса и судьбе всей либеральной реформы, автор говорит о необходимости соглашения с общественностью, которая, к сожалению, не хотела перемирия с властью и требовала «капитуляции безо всяких условий». Соглашения не состоялось. Следующие закулисные попытки были сделаны уже при Думе; они были сорваны более всего непримиримостью кадетов, которые требовали парламентарного кадетского министерства

В очерке Максакова содержатся убедительные подтверждения того, что Столыпин не раз пытался наладить отношения с оппозицией в Думе, рассчитывая в первую очередь на кадетов, и что кадеты Головин, Гучков, Стаханович, Гейден, Львов, Маклаков под разными предлогами отстранялись от этого предложения к плодотворной совместной работе. Общественность в помощи ему отказала:« Она хотела всё делать сама и одна. Пользы от соглашения с прежней властью она не понимала. Это та же идеология, которая предписывала ей требовать полновластного Учредительного Собрания, как Верховного Суверена. Только в 1917 году она поняла, что это значило — взять всё в свои руки.»

В оценках Максакова смущают противоречия. Так, например, он говорит, что «ошибок кадетской партии я не скрываю. Я приписываю им большую долю вины за неудачу нашего конституционного опыта (стр.51).» А далее завершает: «кадеты... были не только издавними сторонниками новых порядков, но и противниками достижения их путём насильственных переворотов» Но, отрицая право власти на проявление силы (пусть даже во благо реформ! - (Г.С.)), сами кадеты и Маклаков не высказывали осуждения «красному террору», призывали к неповиновению (Свеаборг! - Г.С.) и, по сути, поощряли насилие слева.

Интересно, что, говоря о «нажиме власти на выборы во Вторую Думу», Маклаков допускает такой оборот: «Инициатива этого шага, как почти всех главных ошибок Столыпина, исходила опять от Государя (Г. С.)» И далее: «Выборы оказались первой, но зато очень большой неудачей Столыпина». С этим утверждением трудно поспорить: автор приводит известные обстоятельства этих выборов, а также рассказывает о том, что творилось за кулисами оппозиции, «нажим» на которую лишь добавил ей новых сторонников.

На протяжении своего очерка, выказывая немало уважения главному противнику премьер-министру Столыпину, Маклаков не щадит не только Государя; достаётся и разным союзникам и «товарищам по партии». Вот что, например, пишет он о Милюкове: «Лидером считался у нас Милюков, но на личное руководство у него не было ни претензий, ни специального дара.»

В очерке точно определено отношение кадетов ко Столыпину, которое было практически неизменно: «они были далеки от допущения, что теперь Столыпин является опорой Думы и от мысли, что если он Думу оберегает от правых, то Думе неполитично быть с ним в войне. Этого им в голову не приходило: в Столыпине они видели только представителя враждебного лагеря, которого всегда и всеми мерами полезно «валить». И снова, говоря о кадетах, Маклаков, вроде отстраняясь от них, пишет о репутации, «которая не оправдалась испытанием жизни. На роль критиков они прекрасно годились; с этой второстепенной ролью они не мирились и претендовали на первую. Она выпала на их долю в 1917 году и именно тогда опыт легенду об их несравненном искусстве рассеял».

Маклаков приводит очень характерный эпизод о том, как Столыпин поддержал одно из предложений кадетов, чем вызвал целую смуту в их стане и даже бунт депутатов против тактики лидеров.

Нам будет интересно узнать мнение Маклакова, бывшего лучшим трибуном кадетов, об ораторском даре Столыпина: «Я тогда первый раз его услыхал; он меня поразил, как неизвестный мне до тех пор первоклассный оратор, никого из наших парламентариев я не мог бы поставить выше его. Ясное построение речи, сжатый, красивый и меткий язык и, наконец, гармоническое сочетание тона и содержания.»

Искушенный юрист Маклаков приводит в очерке лестное мнение, сказанное о нём: этот хитрый трюк используется не раз, в том числе цитированием Столыпина: «Самое яркое отражение на эти доводы получили в речи члена Государственной Думы Маклакова.... Трудно возражать тонкому юристу, который талантливо отстаивает свои доктрины» (13.03.1907). Надо признать, что, в самом деле, сильные речи Маклакова против военно-полевых судов возымели своё действие и Столыпин готов отречься от «военно-полевых судов» (детища Государя! - Г.С.), но при этом как бы выставляет скрытые условия: «Мы хотим верить, господа, мы услышим слово умиротворения, что вы скажете то слово, которое заставит нас всех стать не на разрушение исторического здания России, а на пересоздание, переустройство и украшение (Г.С.)». Здесь стоит добавить, что после 12 марта (по свидетельству Маклакова - Г.С.) военно-полевых судов более не было. Излагая далее думские будни, Маклаков снова приводит убедительное свидетельство того, как в деле о «военно-полевых судах» премьер-министр проявил гораздо больше такта, ума, находчивости и доброй воли, чем кадетский лидер Милюков, чтобы вывести Думу из правового тупика, и эти действия премьер-министра ставили его в лагерь идейных сторонников правого порядка. Заключая чрезвычайно сложную тему военно-полевых судов, стоит ещё раз подчеркнуть, что именно Столыпин по сути остановил их действие, в то время как Дума своими неумелыми мерами, по признанию Маклакова, могла испортить и провалить это дело. Любопытно, что далее, выводя на «чистую воду» всю оппозицию, он говорит о том, что масса допущенных кадетами нелепостей и нарушений, по сути, превратило их победу в «форменный балаган», и вынудила Маклакова с досады сказать в кулуарах: «Это не Дума, а кабак» — фразу, которые охочие до свар репортёры склоняли на все лады в разных газетах.


В очерке немало любопытных моментов, проясняющих самые сложные нюансы в отношении Столыпина с Думой, и Маклаков скрупулезно их воскрешает. Например, по его свидетельству, Столыпин был автором манифеста о роспуске Второй Думы и этим гордился. Маклаков пытается объяснить, почему Столыпин имел право на это, хотя, по его мнению, изложение премьер-министром «деятельности» и «причин» роспуска Думы ему чести не делает.

Маклаков не раз повествует о бессмысленной демагогии Думы, которую было в конце концов решено беречь от «собственного красноречия».

Примечательно, что в широко дебатировавшемся в Думе вопросе «о выходе из общины», несмотря на традиционное сочувствие левых «общине» как эмбриону социализма, ни одна партия не захотела держать крестьян в общине насильственно. Но левые партии, а вместе с ними и кадеты отвергали проект продажи крестьянам казённых и купленных у помещиков земель через Крестьянский банк, так как стояли за национализацию земли, т.е. изъятие её из частных владений, ибо она главным образом принадлежала помещикам. Таким образом, ущемляя помещиков в пользу крестьян, государство по сути поощряло бы правовой беспредел, и кадеты, среди которых было немало юристов, поддержали решение земельного вопроса на противоправных основах.

Маклаков задним числом признаёт за Столыпиным правоту в решении многих вопросов, проведенных против воли думского большинства, на основании особого закона, прежде всего позволяющего срочным порядком проводить важнейшие меры, которые «забалтывались» в парламенте оппозицией, стремящейся возбудить в широких слоях населения недоверие к правительству.

Он также совершенно справедливо замечает, что «отказ от сотрудничества с исторической властью до осуществления полного народоправства» соответствовал не интересам страны, а только претензиям «настоящих политиков».

Если вкратце говорить о позиции левого лагеря, то Маклаков не раз свидетельствует о том, что «успех, правового порядка, аграрная реформа Столыпина могли вырвать из-под Революции почву, и потому их не соблазняли». С «парламентским кретинизмом» и господством «буржуазии» они стремились покончить революционным ударом и потому всяческим образом провоцировали Думу на столкновение с правительством. Если просеять сквозь критическое сито повествование словоохотливого Маклакова, то можно не раз убедиться в том, что кадеты редко противостояли революционным силам в Думе, — давали себя знать силы инерции, прежние настроения. «Если нельзя поднять в стране «революционные настроения», то можно свести партийные счеты с «соперниками» и им наложить. Это обычная тактика, которой при других обстоятельствах держались и сами кадеты, да и всё «освободительное движение» по отношению к либеральным начинаниям власти» (Г.С.). Но следует отметить и то, что чем больше распалялись ораторы слева, тем менее охотно думское большинство было готово следовать за ними: наступало общее отрезвление.

В числе прочих свидетельств самоуправства Думы Маклаков приводит также пример обсуждения законопроекта об амнистии, считая его самым провокационным актом в жизни Госдумы, который проявился в «наиболее чистом виде». К чести автора следует сказать, что он выступил против партийного большинства в этом вопросе; и верный себе Маклаков снова цитирует А.С. Суворина: «Маклаков сегодня спас Думу».

Немалое место в книге уделено рассказу о правых в Государственной Думе, и эти воспоминания кадета (традиционного противника правых) многое добавляют к искаженному пропагандой образу этого лагеря. Так, не без симпатий и признания правоты, искренности, стремления послужить России вспоминает автор и одного из лидера правых Пуришкевича, участника убийства Распутина, и высокообразованного киевлянина Шульгина, «заставлявшего даже врагов себя слушать». Маклаков говорит, что «работать Думе правые никогда не мешали, хотя к данному составу относились враждебно и не видели в ней настоящего представительства» и что «правовое меньшинство Думы было врагом вовсе не конституционного строя, а революционных попыток». И далее: «конституции вредили не столько её открытые враги и слева, и справа, сколько те, кто её начала, своей нетерпеливой и неумелой тактикой компрометировали»...

В завершение Маклаков снова обстоятельно вспоминает думские страсти по вопросу осуждения террора, уклонение от которого стало одной из причин (по Маклакову — лишь поводом) роспуска Думы. Причем здесь он подчеркивает, что сама постановка этого вопроса не была провокацией правых, как это считала либеральная общественность. Сам Маклаков, вроде, по его свидетельству, на «осуждение террора соглашался». Потому с трудом воспринимается его завершающий главу пассаж, в котором говорится, что «репрессивная политика Столыпина получила возмездие в уклонение Думы от осуждения террора.» Это называется перекладывать с больной головы на здоровую.

>Говоря о причинах роспуска Второй Думы, Маклаков признаёт, что инициатива «на этот раз не шла от Столыпина, но скорее против него», и проводит тому доказательства со ссылкой на записку Государя, в которой помимо прочего были слова «пора треснуть». Как и ранее Столыпин снова пытается спасти идею народного представительства, но его положение на этот раз более трагично нежели после роспуска I Думы. Как считал сам Маклаков: «причиной неудачи двух Дум всеми считался избирательный закон 11-го ноября и было предрешено его изменить. Этого нельзя было сделать, не нарушив конституцию, т.е. не прибегнув к «государственному перевороту». Задача Столыпина состояла в том, чтобы этот «переворот» был в самом Манифесте представлен как переворот и оправдывался только тем, чем все «перевороты» оправдываются, т.е. государственной необходимостью и «невозможностью» легальным путём выйти из положения, а не законным правом монарха.... «Столыпин... сделал это исключительно во имя идеи народного представительства (Г.С.), хотя бы ценой такого явного отступления от закона».

Припоминая далее обстоятельства встречи кадетов со Столыпиным накануне роспуска II Думы, Маклаков вновь возвращается к тому, что Столыпиным было уже ранее сказано с трибуны Государственной Думы. Из этого видно, что сказанное премьер-министром было детально осмысленно и окончательно понято лишь значительно позже: тогда, при ночном визите к Столыпину, «черносотенные кадеты» (Маклаков, Струве, Булгаков, Челноков) тащили за собой груз прежних заблуждений, ошибок, эмоций, обид. Но были и соображения этического характера, которые для интеллигенции, особо важны. Разговор со Столыпиным шел главным образом об аграрном вопросе, в котором думская комиссия кадетскими голосами приняла принцип «принудительного отчуждения». Но в конце концов Столыпиным, по свидетельству Максакова, якобы было высказано условие об устранении из Думы социал-демократов, которые мешали и правительству, и кадетам. Маклаков пишет, что сказал Столыпину о том, что Дума будет голосовать против этого и «я самый правый кадет и буду голосовать против вас». «Ну, тогда делать нечего, только запомните, что я вам скажу: это вы сейчас распустили Думу» — был ответ премьер-министра незадачливым ночным визитёрам, посещение которыми Столыпина было впоследствии названо «чаепитием» и склонялось на каждом углу.

Примечательно, что на прощание Столыпин кончил любезностью:

«Желаю с вами встретиться в III Думе. Моё единственное приятное воспоминание от Второй Думы, это — знакомство с вами. Надеюсь и вы, когда узнали нас ближе, не будете считать нас такими злодеями, как это принято Думой.»

Подытоживая свой рассказ, Маклаков говорит, что «в Столыпине мы имели дело с человеком исключительно крупным» и «не может быть нечего поверхностнее определения» его как «реакционера» (Г.С.). Это был самый стойкий защитник народного представительства, причём отражал нападки и слева, и справа, из центра. Примечательно, что признавая II Думу «самой неудачной по составу, и по своему исключительно низкому культурному уровню» Маклаков в завершении снова сетует на то, что «самая возможность такого недоразумения с аграрным вопросом показывала, как недостаточен был контакт Столыпина с Думой, какой вред получается от того, что представители нашей общественности наладить его не хотели и дальше случайных изолированных и «секретных» свиданий не шли (Г.С.)»

Не имея возможности во всех оттенках воссоздать сложную, противоречивую историю взаимоотношений П.А. Столыпина и кадетов, мы лишь приводим здесь наиболее значительные детали из до сих пор недоступной широкой публике эмигрантской литературы видных деятелей оппозиции.

Надо признать, что в чрезвычайно сложном положении находятся те, кто стремится объективно и обстоятельно исследовать какое-то общественное явление, феномен и потому даёт возможность высказаться всем желающим и заинтересованным. Хотя бы потому, что лояльные, позитивные стороны всегда активизируются медленнее, — критически настроенные всегда более агрессивны и напористы.

Вообще, что касается современной критики в адрес Столыпина, то, пожалуй, ничего принципиально нового в этом нет. И на поверку все даже самые свежие и оригинальные упрёки и аргументы — есть слегка освеженные доводы давних неприятелей из современников П.А. Столыпина, которые в политическом раже выплёскивали на него с трибуны Государственной думы, Государственного совета свои обвинения, подчас меньше думая о деле, чем о собственном виде, о позе. Политические модники существовали и существовать будут всегда - это свойство человеческой натуры, которое особо присуще определённому типу интеллигенции, для которой спор, полемика - это способ самовыражения в общественной жизни, особенно если эта жизнь пытается обходится без них.

Известно, что врагов нет лишь у ничтожеств. Фигура Столыпина, не вписывающаяся в обычные чиновничьи, пусть даже царедворские рамки, смущала, вызывала раздражение, зависть даже у неординарных людей. Более того, как раз люди значительные по уму, положению или возможностям, но которые не смогли себя реализовать в полной мере и с очевидной пользой для общества, переживали успехи Столыпина, его взлёт болезненней остальных. Многие из тех, над которыми он в силу своих дарований, благородства невероятной трудоспособности и смелости возвышался, не могли простить ему этого. Их амбиции, их нездоровые страсти торили пути тайных интриг и открытых выступлений в Государственной думе или Верхней палате: «одно появление Столыпина на трибуне сразу вызывало кипение враждебных чувств». Упомянутый ранее незначительный инцидент кадетов-соратников /Милюкова и Тырковой-Вильямс/ лучшим образом показывает картину думских страстей и чувств, переполняющих тогда лидеров оппозиции. Увы, не все могли тогда справиться со своими эмоциями и осознать масштаб и вектор деяний премьера.

Большое видится на расстоянии. Уже вдалеке от России, в эмиграции, в забытьи, даже некоторые враги реформатора, подобно Тырковой-Вильямс, признавали правоту и глубину его взглядов.

Но тогда, в русскую смуту начала XX века, у Столыпина оказалось слишком много врагов и слева, и справа, и в Госдуме, и в Госсовете, и среди интеллигенции, и среди бюрократии и даже среди царского окружения.

К сожалению, надо признать, что и сейчас находятся учёные люди, которые пытаются свести к нулю и правоту, и заслуги Столыпина. Не все из них выступают открыто, иные действуют исподволь, с закрытым забралом, укрывшись за псевдонимами, которые у них на все случаи жизни, как у идейных предшественников. Иные вроде радеют за объективность, но если скажут что-либо доброго, то, похоже, лишь для того, чтобы добавить потом свою «ложку дёгтя».

Но знакомство, даже беглое с их взглядами и трудами оставляет ощущение известного ранее, уже слышанного, читанного и может оттого надоевшего, пресного, скучного. За этими статьями и диссертациями, написанными, как правило, в «советский период» встают тени еще не забытых предков - поводырей, зачинщиков русской смуты, обратиться к которым и полезней, и интересней.

Если говорить о вехах исторического спора с премьер-министром, слава которого многим не давала покоя, то, видимо, надо помянуть и господина А.С. Изгоева, думского деятеля демократического крыла, более известного широкому кругу как автора знаменитых «Вех», в которых он обстоятельно повествует о неприглядных сторонах быта и психологии интеллигентской молодёжи накануне и во время Первой русской революции. Этот человек своим солидным трудом, который так и называется «П.А. Столыпин. Очерк жизни и деятельности» (А.Изгоев. П.А. Столыпин. Очерк жизни и деятельности. С-Петербург. 1912) вполне заслужил себе право считаться в политической публицистике главным после Ленина оппонентом Столыпина. Но если с Лениным, откровенно ликовавшим после смерти премьер-министра, всё более-менее ясно, то знакомство с трудом Изгоева наводит на грустные размышления о печальной роли русской интеллигенции, вроде радеющей за правду, народ, но на деле ставящей свои амбиции, свои интересы на первое место. Вспомним, каким образом ощущения, чувства, испытываемые думскими деятелями перед Столыпиным описала в своём очерке видный деятель, член ЦК кадетской партии Тыркова-Вильямс: «В первый раз из министерской ложи на думскую трибуну поднялся министр, который не уступал в умении выражать свои мысли думским ораторам... Столыпин был прирождённый оратор. С Думой говорил уже не чиновник, а государственный человек».

Да, многие думские деятели испытывали своеобразную ревность к авторитету, Столыпина, его аристократизму, уверенности с которым он вёл своё трудное дело, усмиряя думские страсти, где это можно, или идя им наперекор, если не получалось ладить добром. Вот в этой думской толпе обиженных видится и господин с характерной фамилией Изгоев, и его поздние соратники из советских учёных, разные столичные и провинциальные господа.

В целом очерк Изгоева оставляет очень тягостное впечатление. Так уж случилось: вроде автор был движим благородной идеей - создать объективный портрет знаменитого премьер-министра России, привнеся, разумеется, в него личные оценки и впечатления, но вот это личное, глубинное, потаённое как бы смешало палитру, смазало холст, и преимущественно мрачными, серыми красками был выписан образ «человека, во многом виновного, во многом ошибавшегося, но горячо любившего родную землю и отдавшего ей свои силы». Уже на первой странице очерка автор поспешил сказать нечто важное, но весьма спорное: «Я думаю, что П.А. Столыпин вполне исчерпал себя, что он давно дал уже всё, что мог. Удар убийцы настиг П.А. Столыпина в то время, когда его политическая карьера уже кончилась».

С этим мнением можно поспорить. Его оспаривали и современники Изгоева, считая, что со смертью Столыпина всё переменилось, что «в истории России началась новая глава», что не нашлось, увы, человека равного Столыпину по масштабу, который бы смог довести его дела до конца. Но даже если согласиться с Изгоевым, - признать, что карьера Столыпина завершилась, что он был бы вынужден выйти в отставку или принять почетное назначение наместником на Кавказе, то, что из этого следует? Думается, что в трудный момент, при очередном государственном кризисе, он был бы снова призван для решения самых важнейших задач. Россия не могла бы так скоро забыть, кому она обязана воскрешением, точнее, умиротворением русской Вандеи. Император вынужден был бы вспомнить о своём опальном, но верном слуге.

В очерке особо смущает не столько фактическая сторона притязаний — она довольно слаба, всё где-то на уровне домыслов, слухов, предположений, сомнительных выводов — в тексте сквозит, сквозь фразы сочится какая-то болезненная неприязнь. Нет нужды останавливаться на каждом из этих характерных излияний, позволим себе лишь бегло пройтись по этому тексту.

Изгоев указывает как на основную черту политического миросозерцания П.А. Столыпина - «его глубокого инстинктивного недоверия к русской интеллигенции», объясняя его тем, что тот «не имея возможности глубже вдумываться в корни русской трагедии, пришел к убеждению, что интеллигенция непримиримо враждебна монархии, что все её идеи, прямо или косвенно, ведут к низвержению этой формы правления, вне которой, он не мыслил существования России». А между тем сами соратники Изгоева не раз признавали, что и русская интеллигенция и тем более её «мозг» - кадетская партия считали ниспровержение монархии своей центральной задачей. Достаточно сослаться на воспоминания Милюкова, Маклакова, Тырковой-Вильямс, других думских деятелей и прочих представителей интеллигенции.

Таким образом, трудно понять, чем был движим Изгоев, выдвинувший покойному этот «страшный» упрёк в недоверии к интеллигенции, с которой Столыпин не раз пытался поладить, к которой всегда обращался, надеясь на разумный ответ, - но которая шла напролом, страшась компромиссов и которая своей бездарной политикой и непримиримой позицией довела страну до беды. Об этой самоубийственной позиции русской интеллигенции писали и «Вехи», среди авторов которых был сам А.С. Изгоев, еще в 1909 году. Что ж тут пенять на зеркало, если рожа кривая?!


Нельзя сказать, что везде премьер-министр выписан чёрной краской: автор признаёт, что П.А. Столыпин был «культурный, образованный человек, владеющий прекрасно тремя языками». Он также подтверждает (опровергая тем самым других оппонентов Столыпина, утверждавших, будто идеи премьер-министра заимствованы у кадетов), что, еще заступив на должность гродненского губернатора, Петр Аркадьевич уже на первом заседании губернского комитета /1902г./ в своей вступительной речи указал, как на «главнейшие факторы улучшения сельскохозяйственной промышленности губернии» на 1) расселение крестьян на хутора; 2) переход от шнурового пользования надельными землями к хуторскому хозяйству; 3) устранение чересполосности земель; 4) мелиоративный кредит. И далее губернатор указывает на то, что «сохранить установившиеся, веками освященные способы правопользования землёй нельзя, так как они выразятся, в конце концов, экономическим крахом и полным разорением страны».

Очень ценно, что сам Изгоев признаёт по сути радикальную, революционную позицию Столыпина: «ставить в зависимость от доброй воли крестьян момент ожидаемой реформы, рассчитывать, что при подъёме умственного развития населения, которое настанет неизвестно когда, жгучие вопросы разрешатся сами собой — это, значит, отложить на неопределённое время проведение тех мероприятий, без которых немыслима ни культура, ни подъём доходности земли, ни спокойное владение земельной собственностью».

Приводится в очерке также отповедь Столыпина на речь местного крепостника, «стоявшего за доступность образования только обеспеченным классам и считавшего, что доступность его широким массам может привести к государственному перевороту, социальной революции и анархии». «Боятся грамоты и просвещения, боятся света нельзя. Образование народа, правильно и разумно поставленное, никогда не приведёт к анархии его...» — таков был ответ губернатора.

Но тут же далее автор подпускает иронии, ставящей под сомнение искренность всего вышесказанного, раздражаясь при этом стремлением гродненского губернатора Столыпина к «русификации»: таким привычным политическим ярлыком обозначает Изгоев «обучение знания государственного языка и воспитания русских граждан».

Пожалуй, самый весомый критический аргумент в очерке - ссылка на речь саратовского депутата Первой Государственной думы Аникина, упрекавшего Столыпина в борьбе с прогрессивным крестьянством, объединившимся в артели. Хотя сам автор пишет, что «трудно, конечно, судить, насколько верно и беспристрастно переданы Аникиным частности всех этих событий и разговоров». Добавим от себя, что член Думы Аникин был ранее не утверждён саратовским губернатором в земской должности, как видно из контекста очерка, - за пропагандистскую работу среди крестьян. Всё это несколько умаляет доверие к речи саратовского депутата.

Здесь оппозицией революционной I Думы использован простой психологический прием: человек, вынужденный отвечать на обвинение уже наполовину виноват. И как-то само собой забывается, какого характера и накала вопросы обсуждались на сходах и митингах «красной губернии». Что по вынесенным там резолюциям поднималась стихия: горели усадьбы, постройки, хлеба, гибли ни в чем не неповинные люди. И что только решительность, бесстрашие и воля Столыпина могли загасить разгоравшийся пожар революции. «Умейте отличать кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей, применяющих самые чрезвычайные, может быть, меры с одним только упованием, с одной надеждой, с одной веройисцелить больного» — так говорил впоследствии об этом премьер.

Впрочем, в истории с Аникиным, видимо, до крови дело не доходило, иначе депутат не преминул бы о том рассказать, речь шла о прекращении Столыпиным беспорядков доступными ему средствами. И, видимо, средства эти были не слишком суровыми, если по словам самого Изгоева «в 1905 году П. А. Столыпин считался «либеральным губернатором».

В повествовании о периоде восхождения П.А. Столыпина к вершине государственной власти у автора сквозь обещанный объективный подход снова прорывается какой-то глухой недоброжелательный тон: «Но в тоже время оно (время (Г. С.)) пока представляется и наиболее темным» /!/ Вроде, пишет не образованный человек, знающий цену слову и тону, но промышляющий на криминальной ниве газетчик, рассчитывающий на дешевый эффект.

Автор указывает, что в отличие от прежнего премьера Горемыкина «совершенно не показывавшего в Думе и не проявлявшего никакой деятельности, Столыпин много работал,... выступал с думской трибуны и вел переговоры с различными политическими партиями /в том числе с кадетами—Г. С./, старался говорить с народными представителями корректным языком, выказывая им полагающееся по закону уважение, сохраняя и собственное достоинство» — свидетельство несомненно важное из уст оппозиции.

Но авторский взгляд на газету «Россия», отражающую в отличие от прочей прессы «официозные» правительственные интересы, «специфическое» отношение к публикуемым в правительственном вестнике «черносотенных телеграммам», стремление выверить каждое слово первой произнесённой Столыпиным речи в Государственной думе, где новый министр внутренних дел по сути был вынужден отвечать за действия его предшественников, — все это и многое последующее как-то постепенно снижает доверие к повествованию.

Вместе с тем Изгоев указывает, что новый премьер пытался найти разумный путь решения государственного кризиса и потому не упускал случая войти в переговоры с кадетами, условия которых были премьером отклонены, а также с представителями «партии мирного обновления» /гр. Гейденом, Н.Н. Львовым и М.А. Стаховичем/ и с Советом объединённого дворянства.

Говоря о роспуске Первой Думы, Изгоев совершенно справедливо отмечает: «Столыпин в данном случае проявил больше проницательности и способности к хладнокровным оценкам, чем вожди оппозиции, что несомненно свидетельствует о его государственных способностях».

Вместе с тем Изгоев говорит, что Столыпин считал кадетов «своими злейшими врагами, не только политическими, но и личными», утверждая далее: «борьба с кадетами заняла непропорционально большое место», что так­же является спорным.

Показательно, что скороговоркой повествуя о важнейших для страны реформах — передаче Крестьянскому банку удельных и казенных земель для продажи малоземельным крестьянам, об отмене ограничений в правах сельских обывателей, о сравнении крестьян с лицами других сословий в паспортных правах, расширении других прав для крестьянина, оберегающих его от произвола, о праве выхода крестьян из общины и других свершениях, обеспечивающих будущее крестьянской державы, автор не удержался и здесь подпустить «ложку дёгтя», чтобы умалить великие деяния, давшиеся Столыпину героическими усилиями. Описав таким поспешным образом реформаторскую программу. Изгоев завершает весьма своеобразным комментарием, цитируя г. Меньшикова, который якобы сказал, что «Столыпин обобрал кадетскую программу». Этот не совсем чистоплотный приём самым лучшим образом выказывает подлинное отношение автора к субъекту своего пристального исследования. В этом и других случаях особо заметно, что когда Изгоев признаёт очевидные выгоды Столыпинской политики и его мер, то затем сводит впечатления на нет чисто литературным приёмом, подпуская либо слухи и домыслы, либо, как в последнем случае, циничную фразу со стороны, оставаясь в позиции объективного беспристрастного наблюдателя.

Странное впечатление оставляет и вторая часть очерка: автор, сквозь зубы признавая верность и результативность усилий главы правительства, затем всяческим образом ставит целесообразность их под сомнение, как и чистоту намерений главного исполнителя. Порой просто неясно, что собственно желает Изгоев, но понятно одно: всё что ни делалось, было ему не по нутру. Так признавая, что «гниющая» Дума погрязла в распрях и склоках, что Столыпину даже было поставлено на вид покровительство Думы революционерам, следом Изгоев опять возводит на премьера обвинение в разгоне II Думы.

Основательно препарируя сложнейшие отношения между различными политическими силами тогдашней России, в которых приходилось действовать и проводить реформы Столыпину, автор делает постоянно намёки на глубоко личные позывы поступков премьера, изображая его неким искусным интриганом и игроком, сделавшим своей главной целью - остаться у власти при любом раскладе сил. У Изгоева вызывает странное раздражение гибкость, дипломатичность, к которой вынужден прибегать П.А. Столыпин в решении различных проблем, умиротворении думских страстей, обезоруживании своих многочисленных врагов слева и справа.

Автор высказывает оригинальную мысль о том, что «требование о введении в деревне частной собственности на землю предъявлено было П.А. Столыпину объединённым дворянством». Один из вождей этой организации курский помещик Доррер в разгар аграрного движения первый подал мысль о вооружении в деревнях богатых мужиков для совместных выступлений против бедных погромщиков... Один из ставленников объединённого дворянства г. Гурко принялся за разработку закона о разрушении общины. Этот законопроект и лёг в основу «Указа 9 ноября», проведённого Столыпиным. Далее, правда, автор приводит свидетельства того, что «земельная реформа, в частности, переход к хуторскому владению» - родовое наследие Столыпиных, но зерно сомнений посеяно - приём искушенного ученого человека. Таким образом, выходит, главное дело жизни Столыпина — право свободного выхода крестьян из общины, открывающее новую перспективу для крестьянской России, было лишь заимствовано у некоего почти безвестного исторического персонажа.

Весьма примечательно для авторской манеры, что, подозревая Столыпина в «сговоре» с руководителем партии «октябристов» Л.И. Гучковым, Изгоев признаёт, что «в настоящее время нет еще, конечно, прямых доказательств». Но, таким образом, слово «сговор» совершенно затемняет смысл самых благородных намерений Столыпина - созданием работоспособной Думы спасти самою идею народного представительства. Впрочем, даже искренность Столыпина в этом вопросе, его приверженность этому представительству автор подвергает сомнению.

И так всюду тщательно исследуя тончайшую политическую материю, проявляя незаурядные психологические навыки, автор допускает удивительные промахи, неловкости, подчас сознательные грубости, когда добирается до истолкования поступков и позиций Столыпина.

Заметно также желание автора отвести вину за убийство Столыпина от левого лагеря, к которому он не скрывает симпатий; видимо, именно с этой целью Изгоев довольно обстоятельно останавливается на серьёзном заявлении Гучкова об угрозе Государственной Думе со стороны некоторых групп правых, объединившихся в борьбе за своё существование: придворной камарильи, отставных бюрократов и реакционно настроенной части дворянства, а также «темного царства взяточников и казнокрадов, всколыхнувшегося грозным циклом сенаторских ревизий».

Подвергая анализу борьбу Столыпина за национальные курии для выборов в западные губернии, Изгоев утверждает, что эту идею ему подбросили киевские националисты и тот «с готовностью ухватился» за неё. Некорректность выражений вновь сочетается здесь с прежним желанием умалить роль Столыпина в претворении этой вполне разумной для России новации, которую применяли и в других странах.

«Национализм» Столыпина особо раздражает Изгоева: автор, иронизируя над позицией премьера в вопросах о национальных куриях, используя сатирический приём, доводит позицию до абсурда: «В национальных куриях он нашел как бы форму решения всех вопросов. Курии в его глазах явились каким-то гениальным изобретением, откровением государственной мудрости. Надо всю Россию разделить на национальные курии во всех областях жизни, надо везде русскую национальность отгородить высоким барьером от инородцев - и тогда прочны будут и монархические политические устои, и социальные». Вот это характерное беспокойство о правах инородцев приоткрывает здесь лицо автора.

Исследуя противостояние Столыпину объединённого дворянства и других сил, Изгоев очень последовательно и обстоятельно показывает механизм интриги, составленной против главы правительства при решении судьбы законопроекта о введении самоуправления в западных губерниях - интриги, которая нанесла по столыпинскому проекту сильный удар и вынудила его подать в отставку. Эта история, описываемая ранее другими авторами, предваряет последнюю победу Столыпина - неприятие отставки Государем, с выполнением всех выставленных Столыпиным требований: от отправки в отпуск его главных противников /П.Н. Дурново и В.Ф. Трепова/ до роспусков Гос. Думы и Гос. Совета с проведением проекта Западного Земства в чрезвычайном порядке. Она же предваряет последующее его поражение, охлаждение к нему даже бывших союзников — октябристов, усмотревших вместе с оппозицией в этом посягательство на «Основные Законы». Столыпин болезненно переживает своё положение, но не теряет времени и надежд, постепенно возвращает прежних союзников, обретает новых.


Изгоев, утверждая, что газеты занимались травлей кадетов, пропуская более важные дела и свершения, повествует о Столыпине, одержавшем большую победу в следующем ироничном тоне: «В его голове рождались уже новые планы, дальнейшие этапы воинствующего национализма (Г. С.), вроде национального кредита, присоединения выборгской губернии, очищения польского элемента и замены их союзниками и т.д. Но что-то мешало это­му торжеству. Носились какие-то тени».

Да, тени носились, в этом Изгоев прав. Возможно, что и слухи о близящейся отставке Столыпина имели под собой серьёзные основания. Видимо, в самом деле, «подготовлялись какие-то события», направленные на смещение премьер-министра, упорство которого к достижению цели досаждало многим и слева, и справа.

Но совершенно напрасно Изгоев с опорой на Струве и некое «общество» пытается убедить читателей в том, что «как революционный акт, убийство Столыпина совершенно случайно», пытаясь взвалить всю вину за него на охранку. У некоторых исследователей и до, и после Изгоева на этот счет другое, совершенно отличное мнение. Отмывая здесь «революцию» и очерняя «охранку», как «предмет опороченной власти». Изгоев уводит внимание от того, что сам по сути признал уже выше: Столыпин не спешил уйти на покой, «в его голове рождались уже новые планы», относиться к которым можно по-разному, но которые имели прежнюю цель — укрепление Российского государства. Проекты преобразования России в области внутренней и внешней политики, в том числе меры, намеченные П.А. Столыпиным в 1911 г. для предотвращения мировой войны, широкой российской публике стали известны лишь в 1991 году — после опубликования нашего сборника «Столыпин. Жизнь и смерть.» (Столыпин. Жизнь и смерть. Сб. Саратов. 1991.) — но для его современников, как мы видим, они не были тайной. Современники Столыпина знали, что даже будучи в опале, он не сдался, с прежним усердием заботился о нуждах державы, и даже, по слухам, вынашивал какие-то новые планы! И вот тут «испарявшееся, как общественное движение, революция» собрала свои последние силы, бросила в свою решающую авантюру новых «сверх-человеков» и сотворила-таки это самое подлое для России убийство. Какое по сути имеет значение то обстоятельство, что убийца для исполнения своих намерений использовал наёмную службу в охранке? Раньше для этой же цели революционеры направляли красавца-гипнотизера, местечковых террористок, бомбистов, переодетых в военных.

И форма содеянного подтверждает, что для физического устранения неустрашимого реформатора были мобилизованы самые лучшие и тайные силы, которые вместе с революционной проказой проникли во все сферы российского общества. Нет, убийство Столыпина, было актом далеко не случайным! Была поставлена цель, подготовлен не заржавевший ещё механизм революционного террора, изобретательно выбран палач, который за измену сам должен был следом пойти на плаху. Да, революционеры не взяли на себя ответственность за это преступление, но разве это может быть подтверждением их непричастия, мало ли от чего они отказались потом. Но вот что, например, примечательно: В.И. Ленин, после революции окруживший родственников Д. Богрова трогательной заботой, лично содействовал их переезду в более благополучное место — в Германию. Хотя можно здесь допускать, что, помимо большевиков, в убийстве Столыпина были заинтересованы и другие внутренние и внешние силы...

Впрочем, зачем про всё думать Изгоеву; у него была совсем другая задача: умалить роль Столыпина и заодно скомпрометировать правых, выставив на первый план в этот ряд тех, кто сделал смыслом жизни борьбу за свои привилегии и сомнительные права — то самое «тёмное царство взяточников и казнокрадов», которое «всколыхнул своими сенаторскими проверками» убиенный Столыпин, и которое в результате, как заметил лидер октябристов ЛюИ. Гучков с трибуны Государственной Думы, «представило событиям идти своим естественным течением».

Вот это стремление отвести внимание от главного на второстепенное, от результата на сам процесс заметно и далее в главе, где Изгоев исследованием выборочных мест из речей и переписки П.А. Столыпина стремится поставить под сомнение его приверженность народному представительству и его правовое уважение к Основным Законам Российской Империи, объясняя «логическим последствием действия при роспуске второй Думы». Автор, ополчившись на ст. 87, которой премьер-министр, осуществлял «нажим на закон», совершенно оставляет в стороне то очевидное обстоятельство, что именно Столыпин, взявший на себя мужество изменение существующего Закона и добившись этого при противостоянии большинства в Государственной думе, тем самым спас самое народное представительство, обеспечил его дальнейшее существование. Как выразился сам Изгоев, именно «болтовня депутатов», их неуемные амбиции, их нежелание компромиссов с правительством сделало их представительство «не пользующимся в стране никаким авторитетом» и поставило его в «гадкое положение». И далее Изгоев и сам подтверждает, что не только на его взгляд вредные, но и самые благие крупные реформы «проведены помимо народного представительства, при помощи ст. 87». Но длинным перечислением достигнутых наперекор Думе свершений он казуистическим образом завершает фразу о том, что Столыпин не только «в прекрасных теоретических рассуждениях дискредитировал народное представительство и подрывал его значение»... Этот посыл, при совершенно неожиданном результате, своего рода отзвук, эхо горячих страстей, витавших в стенах Государственной думы и замутивших сознание просвещенных людей, делавших из народного представительства цирк, ристалище, арену для борьбы и демонстрации поз, красивых жестов и эффектных фраз, где стремление к ниспровержению своего противника заслоняли то главное, ради чего они собрались. Местами в своем очерке на это также срывается автор, забывая, какую цель он обозначил...

Подтверждая, в конце концов, не без всяческих оговорок стремление П.А. Столыпина к проведению земельной реформы, к образованию крепких мелких личных собственников для устойчивости государства, Изгоев, подводит читателя к главному - своей «математической таблице», которая и должна по замыслу автора произнести суровый вердикт.

Видимо, полную и беспристрастную ревизию этой таблицы могут сделать лишь специалисты. В наших скромных возможностях осветить только некоторые основные спорные моменты и любопытные особенности этого баланса.

Предваряя его, Изгоев, пишет, что «эта сухая, почти математическая таблица сама говорит за себя, и сама произносит строгий нелицеприятный суд». Между тем «строгий и нелицеприятный суд» эта таблица произносит, прежде всего, той стороне, которая пыталась всеми силами нарушить естественный мирный путь обновления и переустройства страны, «находящейся в периоде перестройки, а, следовательно, — брожения» — то есть в первую очередь оппозиции, в авангарде которой были и кадеты вместе с Изгоевым. Ведь положения Декларации, прочитанной перед Думой 6 марта 1907 г. были рассчитаны на вдумчивое, ответственное, конструктивное отношение к этим государственным задачам всего российского общества и его народного представительства, - то есть Государственной Думы прежде всего. Но Изгоев как бы изымает из контекста обнародованный Столыпиным Декларации этот весьма важный последний абзац:

«Изложив перед Государственной Думой программу законодательных предположений правительства, я бы не выполнил своей задачи, если бы не выразил уверенность, что только обдуманное и твёрдое проведение в жизнь высшими законодательными учреждениями новых начал государственного строя поведёт к успокоению и возрождению великой нашей родины. Правительство готово в этом направлении приложить величайшие усилия: труд, добрая воля, накопленный опыт предоставляются в распоряжение Государственной Думы, которая встретит в качестве сотрудника правительство, сознающее свой долг хранить исторические заветы России и восстановить в ней порядок и спокойствие, то есть правительство стойкое и чисто русское, каковым должно быть и будет правительство Его Величества».

Чем же ответила Государственная Дума на этот призыв правительства к серьёзной и вдумчивой совместной работе? Уже сразу после выступления, премьер в полной мере испытал на себя жесткий напор думской оппозиции, среди которой своим деятельным участием в травле Столыпина была приметна кадетская партия. На «завывание думского зверинца», как его охарактеризовал депутат, писатель В.В. Шульгин, премьер-министр вынужден был ответить речью, которая «оказалась гребнем революционной ваты, той точкой, с которой бунт пошел на убыль» и которая в силу своей значительности и ораторского дарования П.А. Столыпина признана исторической. Вот окончание его знаменитого выступления, укротившего не в меру запальчивых думских трибунов: «Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти паралич и воли, и мысли, все они сводятся к двум словам, обращённым к власти: «руки вверх» ». На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты ответит только двумя словами: «Не запугаете». Противопоставив таким образом «языку ненависти и злобы» железную логику своих доводов и сознание своей правоты, Столыпин смог переломить положение и обуздать думские страсти.

Чтобы дать оценку справедливости счета, предъявленного Изгоевым Столыпину после смерти последнего, приведу лишь первый пункт этого любопытного документа, который был и остается базовым для нынешних духовных потомков Изгоева. Он пишет, что в Декларации /той самой что обнародовал когда-то премьер - Г. С./ было обещано «предоставление крестьянам земель государственных, удельных и кабинетских». И поясняет далее, что «из более чем 9 млн. десятин крестьянам до 1 января 1911 года было продано 281.000 десятин».

И каждое слово этого краткого изгоевского приговора нуждается в самой серьёзной проверке.

Во-первых, странно, что автор, издавший свой труд в 1912 году оперирует данными полученными до 01.01.1911 - то есть результатами фак­тически 1910 года: если очерк запаздывал в сроках издания, эта принципиальная цифра нуждалась в корректировке. А динамика развития хуторского хозяйства свидетельствует, что освоение государственных земель нарастало год от года, причём значительная часть хуторян не просто выходила из общины в отдельные наделы, но получала землю в Восточной части страны бесплатно или на льготных началах как раз из общей массы государственной земли. Началось переселение русских в районы, где наметилась опасная концентрация иностранных элементов, безнадзорно живущих на русских территориях и нещадно их эксплуатирующих. За короткий период столыпинских реформ туда, в районы Дальнего Востока, Забайкалья, Восточной Сибири переселилось людей больше, чем за все предыдущие времена, обеспечив расцвет районов, прежде совершенно заброшенных и беспризорных. Это исторический факт, подтверждённый массой статистических данных, о чём много писали другие более просвещенные авторы. Достаточно известна и записка составленная Столыпиным и Кривошейным, после объезда в 1910 году землеустроительных районов Западной Сибири и Поволжья, в которой отмечался интенсивный рост с/х производства и животноводства. В записке, кстати, отмечается, что только с 1907 по 1909 года сюда прибыло около 1,5 млн. переселенцев. Причём, большей части переселенцев эти самые кабинетные земли были не проданы, как считает Изгоев, но переданы бесплатно или на условиях льготного кредита.

Здесь также надо заметить, что главная проблема крестьянства в России - не малоземелье, которое по мнению противников Столыпина могло быть решено раздачей государственных и помещичьих земель. Всё же основная беда была не в нехватке земли: наши бедствующие российские крестьяне были снабжены землёй лучше, чем процветающие западные собратья, что подтверждает простая арифметика. Беда была в низкой отдаче земли, основная причина которой — устарелая организация труда, плохая обработка земли, отсутствие личной свободы в методах обработки и выборе культур, что было свойственно общине. Всё это приводило к тому, что урожайность русских земель была в три-четыре раза ниже среднеевропейской: вот где основная потеря и главный урон. Кстати по сравнению с частновладельческими землями урожайность была ниже на 15 - 20%. Также имеются данные, что с 1906 по 1910 год сверх общинных земель крестьяне получили 6 миллионов десятин земли («Ставка на сильных: С.Германов. Грани №33»). Поскольку в тот период раскулачивания не было, а у помещиков земли не отбирали насильно, то эти данные ставят под сомнение статистику Изгоева.

Но главное: в свободном приложении труда русского крестьянства видел залог успеха Столыпин и те, кто реформы поддерживал. И его ставка на сильных нашла отклик по всей крестьянской России, которая была приметна в эту пору массовым выходом из общины и добровольным выделением на отруба. За пять лет таковых крестьянских хозяйств было заявлено свыше 2,5 млн. /это около четверти всех хозяйств/, а к 1917 году из общины вышло больше 40% крестьянских хозяйств.

Здесь уместно привести высказывания специалиста по земледелию А. Еропкина (А. Еропкин «П.А. Столыпин и Указ 9 ноября» С-Петербург. 1912) , который в своей публичной лекции рассказывал, например, о переменах в Приволжских степях и западном крае, где хуторское расселение крестьян развилось особенно широко. «В Самарских и Саратовских степях я объезжал наделы в десятки тысяч десятин, развёрстанные на отруба. Подумать только, какой переворот в народном правосознании должен произвести такой передел, перешедший в частную собственность и протянувшийся на 30-35 вёрст.

И пусть не утешаются кадеты, что этот «новый социальный базис в деревне шаток, и непрочен». Нет, он очень прочен: в Новоузенском уезде, например, сейчас уже отграничено 500т. десятин наделов — 1/3 уезда. Ноя скажу больше; я разочарую г.г. левых: знают ли они, кто в первую голову спешит укрепить за собой свои наделы ? Первые зачинщики и коноводы аграрного движения. И тот, кто мне не верит пусть справится в Ивановской 2-ой волости Балашовского уезда, эта волость замечательна тем, что там совсем не осталось помещичьих усадеб, они все были сожжены и разгромлены во время аграрных беспорядков. Теперь она знаменита тем, что все погромщики сами превратились в маленьких помещиков, укрепив за собой свои наделы».

Теперь о главном итоге: о росте производительности с/х труда, о приращении хлебных запасов России. С 30—40 пудов с десятины в 1908 году урожай зерновых поднялся в 1913 году до 52,7 — ржи, 61 пуда — озимой пшеницы, 59 - ячменя, 54,4 - овса, - т.е. в 1,5 и более раза.

И как результат, всего за три-четыре года реформ валовой сбор зерна в России поднялся до 4 млрд. пудов, и русский земледелец вытеснял продукцию других стран с мирового рынка. И вот еще всем известная цифра: в тот же период суммарное Российское производство зерновых было на 28% выше Аргентины, Канады и Америки вместе взятых. И Россия имела к 1916 году почти миллиард пудов хлебных излишков. Развивались другие с/х производства: вот в 1912 году было только в Англию продано масла на 68 млн. руб. - что дало золота в 2 раза больше чем его годовая добыча на приисках в России. Но вернёмся к таблице.

Во-первых, несмотря на вполне очевидную предвзятость оценок, автор признает по 43 позициям выполнение 7 обещаний, изложенных 6 марта 1907 года в декларации перед II Государственной думой. Это: осуществление Проекта об увеличении содержания должностным лицам судебного ведомства; установление условного досрочного освобождения; вступление в силу важнейшего для крестьянской державы положения о землеустройстве, сделавшегося законом; реорганизация землеустроительных комиссий; закрытие порто-франко на Дальнем Востоке; постройка Амурской железной дороги; рассмотрение бюджета. Изгоев не без всяческих оговорок в своей излюбленной манере, сводящей до минимума очевидную пользу, преимущества и результат, подтверждает также принятие мер, запрещающих сосредоточение в одних руках более 6 наделов и упрощение совершения актов. Любопытно сказано о последней победе П.А. Столыпина, давшейся ему с огромным трудом и потерями: «Введены только земские учреждения в 6-ти западных губерниях на основании ст.87-й с нарушением основных Законов»... В этой фразе, в этом «только», в уточнении о «нарушении» столько предвзятости, мстительного педантизма, мелкого ущемленного партийного честолюбия, что невольно лишают доверия ко всем прочим оценкам автора, депутата той самой Государственной думы, что всяческим образом мешала, срывала естественное принятие Закона о земстве в Западном крае, вынуждая правительство прибегнуть к ст.87.

Говоря также о развитии и организации земельного, мелиоративного и земледельческого кредитов, автор комментирует это следующем образом: «кое-что в этой области делалось, но о «широком развитии» говорить смешно». А между тем специалисты в этой области говорили серьёзно о грандиозных свершениях уже в 1911 году. Для этого достаточно познакомиться с результатами, подробно описанными в фундаментальном труде «А.В. Кривошеин» (К.А. Кривошеин «А.В. Кривошеин» Париж. 1973.), а также исследованиями современных российских ученых, публикуемых в нашем альманахе.

Именно благодаря широкой системе земельных, мелиоративных и земледельческих кредитов стало возможным поступательное развитие земельной реформы, которое шло по двум направлениям: укрепления выделения наделов в собственность /с последующим выделением на хутора или отруба/, а также землеустройства, предусматривающего реорганизацию общины с привлечением банковских, помещичьих и казённых земель. В упомянутом выше труде А.К. Кривошеина обстоятельно отражена динамика развития этих важных для России процессов. Достаточно здесь сказать, что к 01.01.1916 году почти 2,5 млн. домохозяев укрепили свои наделы, ещё почти 1 млн. ждали своей очереди, а землеустройством в составе общины были охвачены площади: в 1907 году -132,5 тыс. десятин; в 1911 - 2,9 млн. десятин; в 1914 — 3,9 млн. десятин. В конечном счете Крестьянский банк продал с 1907 по 1915 год около 4,2 млн. десятин земли, что стало возможным благодаря выделению ссуд, общая сумма которых превышала за тот же период миллиард рублей. Стоит ли говорить, что эти громадные по тем временам средства и были теми самыми кредитами, которые могли быть незамеченными лишь слепцом или человеком, заведомо искажавшим подлинное положение дел...

Также с уничижительными оговорками признаёт Изгоев и ограничение административного вмешательства в отношения промышленников и рабочих.


По всем остальным пунктам он вроде отрицает наличие положительных перемен, возлагая вину за то на премьер-министра Столыпина, будто не было того, что и сам признавал уже выше: противостояния Государственной думы и Госсовета спокойному естественному принятию законов и положений, обеспечивающих вхождение в Российскую жизнь намеченных в декларациях положений.

Изгоев также отказывает в праве монарха и главы правительства на некоторую эволюцию взглядов, вызванную крайним критическим положением, когда и Первая и Вторая Государственные думы вместо сотрудничества навязывала властям совершенно неприемлемые подходы и открытую борьбу, как альтернативу компромиссам, без которых невозможно мирное развитие государства.

Однако и эти пункты, предъявленного Изгоевым счета, внушают сомнение, по ряду из них у других авторов имеется отличное мнение. Но очерк самого автора также располагает к сомнениям и вопросам. Так на стр.52 он свидетельствует о том, что «17 октября последовали указы о свободе вероисповедания для старообрядцев разных толков и сектантов», признавая, «что в программе 24 августа /предшествовавшей декларации 06.03.1907г. — Г.С./ говорилось только о старообрядцах, тогда как указы 17 октября 1906 года коснулись и сектантов». Таким образом налицо стремление Изгоева во 2-ом пункте своей «математической таблицы», игрой в даты исказить, умалить или отвергнуть фактические существенные положительные перемены, причем опережающего характера.

И так на протяжении всего списка, нуждающегося, повторюсь, в тщательной ревизии беспристрастных специалистов, свободных от «партийных подходов в литературе» и тем более в науке.

Говоря далее о несостоявшемся праве неприкосновенности личности и «господствующем в России административном произволе», автор вроде не принимает во внимание, что хоть и преступная волна насилия была к тому времени сбита, революционеры вынуждены были скрываться в подполье, но положение еще не располагало власти к излишним иллюзиям и послаблениям. Убийство самого Столыпина - лишь одно тому подтверждение. Изгоев, уже позабыв о разгуле кровавой революционной стихии, против которого некогда выступали авторы «Вех», теперь упрекает в самоуправстве власти. Между тем даже посторонние независимые наблюдатели — западные юристы - обращали внимание на крайнюю гуманность российского правосудия, оправдывающего порой даже очевидно виновных в преступлениях или сводящих наказание к условному.

В том же самом пункте Изгоев молчит о том, о чём упоминал уже ранее, об отмене права земского начальника карать крестьян в административном порядке - мере огромной важности для крестьянской державы.

Пристрастность автора чувствуется и в последних положениях очерка. Поминая личную честность премьер-министра, масштабы его борьбы с казнокрадами, следом он предельно умаляет заслугу в этом премьера, говорит о ничтожных результатах этой борьбы. Изгоев также упрекает Столыпина в непотизме - стремлении назначать на должности людей, ему близких по родству или свойству, также не утруждая себя доказательствами. Между тем можно привести немало примеров обратного: как при Столыпине возвышались ранее незнакомые ему люди, проявившие свои деловые свойства во благо России.

Именно авторская пристрастность мешает спокойно принять завершающую главу Изгоева, в которой он даёт характеристику П.А. Столыпину. Признавая мужество и бескорыстие премьер-министра России, его энергичность, следом он дезавуирует добрые слова, цитируя лидеров различных течений и партий, с которыми Столыпин был в состоянии, близком к войне. Из обилия отзывов о погибшем за благо отечества человеке, среди которых было множество самых примечательных и достойных внимания, поскольку принадлежали людям именитым, значительным, автор выбирает такие, которые всяческим образом умаляют заслугу покойного, низводя его до «бездарного сановника». В этом чувствуется особый хитрый расчет: опровергая следом эту нелепость, он приводит другие сентенции более просвещенных и искушенных в политике оппонентов Столыпина, поверженных им в думских баталиях и оттого особо его ненавидящих. Вот почему в конце-концов, «под занавес» очерка Изгоев выставляет свой последний оплот - П.Б. Струве и П.В. Милюкова, приводя себе в поддержку их взгляды.

И люди, усилиями которых было отвергнуто, опорочено, искажено многое из того, что наметил премьер-министр П.А. Столыпин, которые возглавляли по сути поход на него, в конце очерка своего товарища по партии кадета Изгоева, вершат свой неправедный суд. Нам мало известно о последующей эволюции взглядов этих господ, но то что стало доступно, заслуживает внимания и осмысления.

Председатель ЦК кадетской партии («Партии народной свободы»), редактор её центрального органа «Речь» Павел Николаевич Милюков (1859— 1943), впоследствии министр иностранных дел Временного правительства, похоронившего все надежды на мирное обновление жизни и свободу России и сдавшего без боя страну большевикам, уже в эмиграции возглавил «партию революционных демократов», образованную из левого крыла кадетской партии. Враг Белого движения, в 40-е годы он пересмотрел своё отношение к большевизму и заявил о «положительной роли Сталина в судьбе России». До конца жизни не скрывал своей неприязни к П.А. Столыпину. Ревностное, раздражительное отношение к своему более значительному и даровитому противнику проявилось и в «Воспоминаниях», опубликованных в зарубежном издательстве им. Чехова в 1955 году. В них в частности говоря, что «призванный спасти Россию от революции, он кончил ролью русского Фомы Бекета», допускал тем самым намек, что Столыпин убит по инициативе своего «главного покровителя». По мнению зарубежного русского историка, публициста, издателя А. Серебренникова (Убийство Столыпина. Сб. Нью-Йорк 1989.) этот намёк «показывает, насколько партийная тенденциозность преобладала в нем над объективностью профессионального историка».

Любопытны метаморфозы взглядов и принципов другого столпа российской демократии - виднейшего политического деятеля, философа, экономиста, историка, публициста, одного из первых марксистов России Петра Бернгардовича Струве (1870-1944) — автора «Манифеста», изданного I съездом РСДРП, создавшего вместе с Лениным «Искру» и журнал «Зарю», редактора журнала «Освобождение», подготовившего образование кадетской партии. Он также один из авторов знаменитых «Вех», редактор журнала «Русская мысль». В годы гражданской войны входил в совет Добровольческой армии генерала Деникина и в правительство генерала Врангеля в Крыму. Далее в эмиграции вновь редактор журнала «Русская мысль». Начав с марксизма и материализма, бурно одобрявший революционный террор против видных царских сановников («... министр внутренних дел Плеве убит. Это вызвало в доме редактора «Освобождение» (Струве - Г. С.) радостное ликование»... - На путях свободы. Тыркова-Вильямс), он дошел до православия и монархизма.

Но в конце концов Изгоев напрасно взял себе в союзники и эту неординарную личность - теоретика российских кадет. Ведь в том же самом очерке («Русская мысль» №10, 1911г). Струве, в отличие от Изгоева и Милюкова, не пытается взвалить ответственность за убийство Столыпина на «главного покровителя» и охранку, но признаёт нарождение нового типа «революционера», свободного от «всяческих нравственных сдержек», «максималистов», соединявших революционера с разбойником, революцию — с «прожиганием жизни и погоней за наслаждениями». Струве соглашается с тем, что Столыпин был крупным человеком, в одном важном пункте, даже восторжествовавшем над коварной судьбой. Этот дрейфующий в русскую национальную сторону марксист признаёт, что своей аграрной политикой тот «совершил огромный сдвиг в русской жизни. И сдвиг поистине революционный и по существу, и формально. Ибо не может быть никакого сомнения, что с аграрной реформой, ликвидировавшей общину, по значению в экономическом развитии России в один ряд могут быть поставлены лишь освобождение крестьян и проведение железных дорог.»

Изгоев, завершая свой очерк выводом о том, что Столыпин «не сделал того, чего от него ждала страна», явно противоречил более очевидному: премьер-министр поставил страну на путь мирных реформ, указал спасательный берег - деяния, достойные богатыря, исполина. Беда российского общества, и прежде всего интеллигенции в том, что они не смогли верно использовать оплаченную жизнью Столыпина передышку, по достоинству оценить масштаб его поступков и намерений, слишком скоро забыли об отбушевавшей Вандее. Забыли об этом и сами авторы «Вех», начавшие следом тревожить еще не совсем загасшие угли.

Вот за эти ошибки образованного люда стране «придётся ещё расплачиваться». И наперекор нашей незавидной истории XX века хочется верить, что из этих ошибок российская интеллигенция все-таки сделает вывод

В заключение, следует согласиться с авторской мыслью, выраженной в последнем абзаце предисловия очерка: «Конечно, для беспристрастной истории время ещё не наступило. Обнародованные факты очень скудны. Ошибки возможны, но могу с чистой совестью сказать, что это ошибки неполного видения, но не умысла». В самом деле: и время не наступило, и факты очень скудны, и ошибки возможны. Что же касается природы этих ошибок, верно сказано: чужая душа потёмки.

Видимо, будучи специалистом определённого профиля (в «Вехах» он с глубоким знанием дела вскрывает атмосферу половой распущенности в молодёжной среде), Изгоев взялся за непосильную для него задачу: подвергнуть анализу, точнее критике, широкий спектр вопросов, объективную оценку которых смогли бы сделать только глубоко посвященные в тот или иной вопрос люди.

Притом он по сути обходит вниманием центральный вопрос «столыпинских реформ» - вопрос землеустройства, в успешном разрешении которого и была заложена для крестьянской страны гарантия и условие постепенной реализации всех остальных начертаний и устремлений, намеченных в декларации. Изгоев молчит о главном итоге реформ — сокращении чересполосицы, дальноземелья, улучшения технической вооруженности хозяйств, использование всевозможных кредитов — и как результат повышения урожайности российской земли. Таким образом, автор умалчивает о том, что всерьёз беспокоило давнего неприятеля сильной России - Германию, правительственная комиссия которой, возглавляемая профессором Аугагеном признавала, что «если землеустроительная реформа будет продолжаться, при не нарушении порядка в империи ещё десять лет, то Россия превратится в сильнейшую страну в Европе. Этим отчётом, по имеющимся от русского посла в Берлине сведениям, сильно обеспокоилось германское правительство и особенно император Вильгельм II».(К.А. Кривошеин «А.В. Кривошеин». Париж. 1973.)

Сам Изгоев - вскоре оказался в Германии, которая обеспечила ему добрый приют. У нас нет основания рассматривать этот факт в призме каких то давних сношений Изгоева со страной, поддерживающей антипатриотические силы России, тем более, что в конце концов многое другие кадеты по своей или ленинской воле перебрались в зарубежье, но это обстоятельство стало причиной более пристального интереса к этому господину. Любопытно, что Тыркова-Вильямс и Маклаков достаточно обстоятельно повествуя о думских баталиях, ни словом не помянули своего товарища по партии и его критический очерк, вроде сознавая ему цену. К сожалению, в наших российских источниках об Изгоеве сведений почти нет, «памятниками» ему остались лишь очерк в «Вехах» и вышеупомянутый труд о Столыпине, ставший основой для многих диссертантов советской России.


Краткую справку о жизни, трудах и дальнейшей судьбе этого заслуженного оппонента Столыпина можно почерпнуть лишь в Intemet-e на официальном сайге партии Российских кадетов. Любопытный и показательный документ для нового поколения сокрушителей государственных устоев России.

Изгоев Александр Самойлович (Лянде Аарон Соломонович) - (1872-1935)

Окончил медицинский факультет Томского университета, изучал общественные науки за границей, в 1900 году окончил юридический факультет Новороссийского университета (Одесса), впоследствии - профессор этого университета.

Участвовал в создании «Союза Освобождения», сотрудничал с рядом либеральных изданий..

В январе 1906 года на 2-м съезде конституционно-демократической партии избран в состав ЦК в котором примыкал к правому крылу. Сотрудничал в партийной газете «Речь» и иных изданиях. В 1909 г. был участником сборника «Вехи».

После октябрьского переворота участвовал в подпольном издании газет «Борьба» и «Наш век».

В ноябре 1918 года арестован, но в январе 1919 года освобожден по ходатайству М.Горького. В начале 1921 г. вновь арестован, в 1922 году выслан в Германию.

Можно было предположить, что столь жалостливый псевдоним выбрал себе человек, испытавший в жизни большую нужду, презрение и неудачи - человек, отвергнутый обществом. Но вехи его биографии говорят о другом.

Изгоев получил дважды университетское образование, совершенствовал свои знания за границей, стал профессором, видным кадетом, редактором популярных изданий, автором нашумевших книг и статей.

Принимая во внимание его самоуничижительный псевдоним, похоже, здесь мы имеем дело с другим явлением, феноменом, психологическим типом, лучше известным коллегам Изгоева по первой его специальности. Или он выбрал его себе априори - предвосхищая судьбу многих других литераторов, медиков, юристов и прочих специалистов, раскачивавших российский корабль, а потом сгинувших в пучине стихии или вышвырнутых ею на чужбину.

Нам, к сожалению, ничего неизвестно об эволюции взглядов Изгоева, который увековечил имя своим скороспелым трудом. Но питательные соки его очерка дают о себе знать и поныне. К наследникам кадета Изгоева мы, дай Бог, обратимся в следующих выпусках нашего альманаха, при условии что найдётся для этого место. Но, думается, внимательное знакомство с книгами видных соратников по партии (Максакова и Тырковой-Вильямс) снимают массу вопросов, недоразумений и разночтений, делая полемику с современными критиками П.А. Столыпина во многом излишней. Ибо нет ничего убедительней признания неприятелями его правоты.


6.03.1999 (в канун первого выступления П.А. Столыпина во II Государственной Думе в качестве председателя Совета министров - 6 марта 1907 года)


Далее  
К оглавлению  


 Г.П. Сидоровнин   Слепые поводыри: кадеты против Столыпина


[Становление]   [Государствоустроение]   [Либеральная Смута]
[Правосознание]   [Возрождение]   [Армия]   [Лица]
[Новости]