No graphic -- scroll down
 Н.П. Шубинской   Памяти П.А. Столыпина

Речь, произнесенная 5 сентября 1913 г.
В Центральном Комитете «Союза 17 октября», в Москве.

«Не приведи Бог видеть русский бунт, — бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим и своя «шейка — копейка», и чужая «головушка — полушка».

(«Капитанская дочка», Пушкин)

Всем нам, собравшимся почтить память незабвенного Петра Аркадьевича, - хорошо памятны события, взволновавшие русскую жизнь в 1904 и 1905 гг. Кого не угнетали тогда опасения за мрачное будущее, полное угроз правовому порядку и основным укладам русской жизни! Пользуясь запальчивостью одних, темнотою других, смута и анархия проникли во все слои русского общества и народа. Казалось, не было очага, не охваченного пожаром политических страстей, вскоре перешедших с политических платформ на социалистические программы и революционные вожделения. Среди общего возбуждения наибольшую растерянность и бессилие проявила администрация тогдашних дней. Только что оконченная война с Японией не вьщвинула ни одного героя, ни одного исторического имени. Там, на далекой окраине, спорили между собой лишь мелкие посредственности с раздутыми самолюбиями. Лучшие из военачальников пали в начале войны, оставив в наследие лишь славные имена, но не принеся, однако же, своей смертью ни пользы, ни утешения родине. Вместо воодушевления и подъема, печальная война внесла лишь разочарования и удесятерила число недовольных. А их и без того было немало. Образованная молодежь, воспитанная в недовольстве правительством и воодушевляемая политическими агитаторами; фабричные рабочие, вечно спорящие о часах труда и плате за него; народ с пробужденными инстинктами материалистического характера, науськиваемый третьим элементом, - все это объединилось и поднялось в эти тяжелые дни для государства, подобно разрушительному потоку. У всех была одна мысль, что старый правительственный механизм с своей замкнутостью и абсолютизмом требует реставрации, новых жизненных сил. Элементы более энергичные и смелые уже давно тяготились своей отчужденностью от участия в управлении государством. На уступки со стороны правительственной власти они мало надеялись; поэтому многие из них открыто вступили в ряды загоревшейся смуты и волнений. Бояться было некого: главный оплот государственной власти - войска - были на далеком востоке, занятые тяжелой войной с хорошо подготовленным и взвесившим свое положение противником. Остававшиеся на местах войска были малочисленны и нередко поколеблены в своей верности долгу и присяге. Подобно безлюдью на войне, и в гражданской жизни не было—ни энергичных, ни выдающихся людей. В дни революционного набата и призывов к бунту многие администраторы растерялись, отдали сначала улицы в руки толпы, а затем и целые общественные, а в некоторых случаях даже и государственные учреждения. Уличная толпа, ее предводители и бунтари, не встречая отпора и обуздания, почуяли за собой силу и пошли напролом. С ними тогда считались, вели переговоры, им уступали, — так велика была деморализация момента. Именно в эту эпоху уличных бунтов и брожений, сквозь бушевавшие волны рабочих, молодежи, революционных профессионалов, - энергично протискивалась к государственной власти интернациональная группа интеллигентов, сумевшая посулить: одним увеличение заработной платы, другим — землю, третьим - выгодные роли и места на ступенях новой политической жизни. В ту злополучную пору не только отдельные органы власти на местах, но и центральное правительство впало как бы в анемию, оказалось в параличе, — по образному выражению одного крупного политического деятеля. Не было ни объединяющей всех фигуры, ни отдельных энергичных и мужественных руководителей на местах. Одних успели сразить бомбы террористов; другие избавились от них, благодаря своей безличности; их бессилие было в руку разгоравшемуся пожару. Скоро, однако же, для многих стало ясно, что господство улицы долго продолжаться не может, что необходимо перейти к чему-либо определенному, способному олицетворить ясно выраженный государственный строй. Этим моментом переходного состояния искусно воспользовалась вышеупомянутая интернациональная группа интеллигентов. Русская деревня, фабричные рабочие, мало развитые и плохо подготовленные для политической жизни, — оказались покорным орудием в их руках. Поэтизируя свою роль в эпоху смуты, минутные хозяева положения отнесли к себе реальный успех представителей идеи, то есть возникновения народного представительства в России. События, однако же, рассказывают иное. Вот их настоящая летопись. Явления такого рода, как народное представительство, в жизни народов обычно вырастают не усилиями единиц, хотя бы и сорганизованных между собою, а из совокупности самых разнородных исторических причин, побуждений и группировок. Идея народного представительства - давняя идея в русской истории. За нее многие поплатились жизнью, другие - свободой, личным счастьем. Для многих народное представительство справедливо казалось логическим завершением великих реформ шестидесятых годов, призывавших впервые к самодеятельности русское общество. За него давно стояли лучшие земские группировки без различия политических окрасок, различествуя лишь внутри себя: одни шумели, запальчиво понося правительство; другие спокойными усилиями приближали правительство к идее народного представительства и своевременности такового для русской жизни. Война с Японией, обнаружившая ряд недочетов в правительственном аппарате, показала, что контроль и участие в законодательстве народных представителей - дело назревшей необходимости. Имея за собой богатый опыт государственного управления, бюрократической строй привык искать точек опоры вне общества и народа. Еще в недавние дни русская дипломатия, военное искусство, казавшиеся столь блестящими, - на первом же экзамене испытали банкротство. Маленькой народ, которому они грозили ударом молота, восторжествовал, благодаря свежести своих государственных сил, их сорганизованности и близкой связи между правительством и народом. Во все времена войны России играли для нее огромную, возрождающую роль, то расширяя ее пределы, то обновляя внутренний строй. Севастопольская эпопея закончилась уничтожением крепостной зависимости, провозглашением свободного труда, образованием гражданской личности внутри народа. Последняя война не могла пройти бесследно для молодого, далеко не сказавшего своего последнего слова, народа, каким справедливо считается Россия. Личная свобода рождает обыкновенно потребность в политических правах. В народах, подобных Франции или Германии, стоящих на высоких степенях культуры, искание политических прав бывает делом всей нации. В народах меньшей культурности, отстаивание политических свобод бывает уделом лишь интеллигентных кругов в них. У нас эти последние воспользовались благоприятным моментом и подняли голоса за новый строй. Правительство, обессиленное смутой, думало не о том, чтобы заглушить их, а об уступчивости и готовности к совместной работе с ними. Недавних противников готовы были признать друзьями. В основу нового строя согласились положить избрание «лучших людей», выдвинутых из народа, способных чувствовать и выражать его нужды и желания. Словом, в новом строе искали механизма, который начал бы обновительную, прогрессивную работу, состоящую из взаимных усилий со стороны правительства и народных представителей. Такою было основное течение, рядом с которым двигалось другое, мечтавшее само стать правительством и руководить жизнью страны.

Выразителем первой из этих группировок и был Петр Аркадьевич Столыпин, положивший ее намерения в основу своей политической программы.

П.А. был убежденным сторонником народного представительства в России. Он не только не искал умаления его в русской жизни, о чем некоторые мечтали, да, может быть, и сейчас мечтают, а, напротив, искренно желал утверждения его и многое сделал в этом смысле. Вначале свести к банкротству наше молодое народное представительство было очень легко: стоило только третье избрание народных представителей предоставить прежнему порядку, чтобы с спокойной совестью начать речь о неудавшемся опыте и незрелости страны для представительного строя в ней. Иначе думал П. А., положив много усилий, чтобы привлечь в состав депутатов здоровые силы страны. И я сам слышал возгласы удивления от представителей иностранных конституционных держав, что столь трудная реформа, как народное представительство, так быстро наладилась и удалась в России. В Японии, раньше, чем получить устойчивость, парламент был распущен одиннадцать раз кряду.

В описываемые дни П.А. был центром правительственной власти; перед ним благоговели; бюрократические сферы подражали ему, стремясь не только усвоить, но даже угадать его мысли и неуклонно следовать им. Его симпатии к народному представительству отражались на всех и на всем, начиная с главарей и кончая мелкими сошками: все драпировалось в симпатию и уважение к народному представительству и к выдающимся выразителям его.

Едва ли есть другая страна в мире, кроме России, где недовольство правительством было бы столь стойким и хроническим. Правительство в России - ответчик за все; даже за то, что делает сама страна внутри себя, в недрах своей духовной и экономической жизни. Пьянство, озорничество, бездельничанье, разврат — царят чуть не на каждом шагу. Виновато правительство: или оно «довело», или «не умеет обуздать» и направить на здоровый путь. Начнет правительство принимать меры, призывать к труду, порядку - новые, вопли: «тирания», «попрание свобод» и т.д.

Второй мотив недовольства - социальный и экономический строй. Одни рвутся к господству в общественной и политической жизни; другие — к денежным благам; третьи - жаждут земельных обогащений; четвертые -предлагают утопические основы для переустройства жизни, отвергнутые всюду нациями гораздо высшей культуры.

Среди такого брожения и неустойчивости, для честолюбцев легко добраться до власти, стоит только поладить с толпой, увлечь ее своими посулами. Первый избирательный кадр народного представительства отлично учел все это и ловко занял большинство скамеек первого русского парламента. Там сразу создалось это партийное большинство. Но из яйца ястреба вы не выведете голубя. Так случилось и с первой Государственной Думой. Ей приходилось платить по дутым векселям, выданным в период смут. Вопросы политического характера скоро отступили на второй план перед материалистическими вожделениями и социалистическими утопиями, разбившими в истории не один конституционный корабль. Если интеллигенты, попавшие на политические подмостки, рвались к власти, то вознесшие их неинтеллигенты жаждали одного - или чужой земли, или материальных компенсаций за проявленную ими удаль. Нарастал и быстро вырос социальный кризис, грозивший крушением для парламента и новыми анархическими бурями. Попробовали распустить первую Думу; получили вторую с ослабленным составом интеллигентов и преобладанием анархических или революционных элементов в ней.

В эпоху этой борьбы сначала с уличной смутой, а затем уже с явным посягательством на главные основы государственности, правительство, придворные сферы, вся благомыслящая часть русского общества - ясно ощутили необходимость в вожде, полном мужественной энергии, веры в себя, способном поднять приспущенное знамя государственности, ободрить здоровые элементы страны, сплотить их вокруг себя и во имя начал здравомыслия и государственной устойчивости, дать энергичный отпор трубадурам бунта, перешедшего в насилие, разнузданность и грабежи. Ему предстояла грандиозная задача: сказать мужественные и правдивые слова; возродить уважение к здоровым сторонам жизни - порядку, законности; напомнить о неприкосновенности личности (в буквальном смысле этого слова) и собственности, взамен анархии, насилия, разрушения и захватов, какие нес и проповедовал новый строй и его герои.

Нельзя отрицать, что среди бюрократии и тогда были люди умные и опытные. Но этого было мало; их приемы не возвышались над обычной бюрократической рутиной. Нужен был новый человек, новые слова, новые мысли, которые ответили бы моменту, которые дали бы отпор поднимавшейся анархической волне и мутным ее утопиям. Таким человеком и явился безвременно погибший от злодейской пули П.А. Столыпин.

Когда я впервые увидел П.А. — он уже был премьер-министром; его окрыляла небывалая слава и исключительный успех. Он, действительно, сумел сказать требуемые моментом слова, которых ждала от правительства вся благомыслящая Россия. Он пробудил из летаргии внутреннего бессилия правительственную власть, напомнил, что в России господствующей властью является не анархически-революционный поток, а вековые исторические устои страны. Для того, чтобы сказать эти слова, чтобы ответить на фантазии, порывы и экзальтацию, гремевшие в те дни - нужен был человек исключительный. Мало было иметь ум, понимать многое и уметь хорошо рассуждать по поводу него; нужен был человек, способный глубоко чувствовать русскую жизнь - ее вековые уклады, способный пробудить такие же чувства в других и вывести на прямой и здоровый путь из тех колебаний и расшатанности, которые в последние десятилетия настойчиво разлагали русскую жизнь. В эти смутные дни П.А. явил собой здравый смысл, свойственный сильному русскому человеку широкий, ясный ум, могучую энергию, беззаветную готовность отдать всего себя, пожертвовать всем дорогим в жизни для блага родины, для поворота жизни ее от бурь смуты на здоровый путь законности и мирного прогресса. Кто, непредубежденный, хотя раз видел в эту эпоху П.А., тот сразу подпадал под неотразимое влияние его личности, не власти, которую он тогда олицетворял, а именно личности, сиявшей каким-то рыцарским благородством, искренностью и прямотой. Ни капли чиновника, царедворца, честолюбца не чувствовалось в нем, хотя он всегда и везде хранил высокое личное достоинство, свойственное его жизненному типу.

Лишь временами глаза его сурово загорались предвестниками надвигавшейся бури. Стоило заговорить и о печальных спутниках смуты — убийствах, грабежах, насилиях, поджогах, как равновесие сразу покидало его, вы чувствовали гневные порывы его души. Никто, казалось, больше его не печалился о жертвах ужасов и диких, бессмысленных жестокостей той эпохи. Никто сильнее его не негодовал и не был готов стать на борьбу с преступностью.

Весь внешний облик П.А. как нельзя более соответствовал редким качествам и сторонам его души. Высокий ростом, сухощавый, широкоплечий, он был всегда щеголевато одет в костюм английского покроя. Я никогда не видел его ни в мундире, ни в виц-мундире; изредка лишь, в Государственной Думе, он бывал в черном обыкновенном сюртуке, выгодно рисовавшем его статную, дышавшую энергией и подвижностью фигуру.

Наружность П.А. наверно памятна многим по многочисленным его портретам. Сниматься он не любил, как и вообще избегал всяких выставок и рисовок. К похвалам, прославлениям он относился всегда очень сдержанно, как бы ощущая неловкость. Все, что делал он, казалось ему лишь скромным выполнением своего жизненного долга. И это отпечатлевалось на его лице. Умные, выразительные глаза в глубоких орбитах смело смотрели на людей, живо отражая волновавшие или занимавшие его настроения и чувства. Крупная характерная голова, с выдавшимся вперед лбом; небольшая, подстриженная, еще темная бородка довольно густо обрамляла его лицо и хорошо очерченные губы. Беседовал он всегда оживленно, с большим вниманием выслушивая и охотно выражая свои мысли. Его приемная была обыкновенно заполнена самыми разнообразными типами. Казалось, чрез них он познавал Россию и ее действительную жизнь. Говорил он вначале отрывисто, особенно во время реплик, пока разговор не увлекал его; когда же разговор переходил на интересовавшую его тему, речь П.А. делалась живой, увлекательной. Особенно на трибуне, там воодушевление и подъем фазу приходили к нему, и речь его свободно и плавно лилась в могучих аккордах его редкого по выразительности и звучности голоса. В ней сказывался весь его характер, все стороны его духовного образа. Он умел сразу овладеть аудиторией и приковать к себе ее внимание. Речи его, наверно, у многих из вас в памяти. Простота изложения, ясность, глубокое знание предмета - были их характерными чертами, как бы далек сам по себе и специален предмет ни был. Все, доступное его вниманию и силам, он прилагал, чтобы изучить и овладеть темой своей речи. Нередко его горячее слою захватывало весь парламент глубиной чувства, искренностью настроения. Часто даже враги его восхищались увлекательной правдивостью его слов, благородством его образа, неотразимой силой его ораторского таланта. Если ораторы, как поэты, родятся, то это был именно «рожденный» оратор, а не созданный только временем и трудом.

Я не могу многого рассказать о прошлой жизни П.А., ибо не знал ни его семьи, ни лет прежней его деятельности и службы. Но что слышал, расскажу здесь; быть может, это даст хотя несколько черт для будущего биографа. Отец П.А. представлял заметную личность в Москве: он был комендантом дворцов. Позже он переехал в Орел, кажется, для командования там корпусом или дивизией, а может быть, наоборот, оттуда приехал в Москву. В Орле сохранились воспоминания о матушке П.А., как женщине редкого ума. Ее салон привлекал и восхищал всех своим умом и изяществом. Там же, в Орле, прошли годы гимназической жизни П.А. Об этой эпохе его жизни сохранились интересные воспоминания. Уже тогда, по рассказам сверстников, П.А. выделялся силой своего ума и характера. Очевидцы вспоминают, что если бывали в период гимназической жизни П.А. события, волновавшие гимназию, то там прежде всего интересовались не тем, что думает начальство, а что сказал П.А. Столыпин — тогда еще юноша и ученик, В нем уже тогда предчувствовали редкую силу характера и твердую, исключительную юлю. Слышал я, что П.А. окончил курс в петербургском университете; что когда ему минуло 20 лет, у него умер на руках его брат, военный, сраженный пулей дуэлянта. События уже тогда закаляли его характер и душу кровавыми трагедиями жизни. Служебная карьера его не длинна. Председатель Съезда в Ковно; затем, губернатор там же, и, наконец, губернатор в Саратове - очаге смуты 1905 года. Здесь впервые воспрянула редкая мощь и величье его характера. Саратовская губерния еще недавно представляла собой ссыльные места, с старинными дворянскими вотчинами внутри себя и горном разных крестьянских недовольств и брожений. Активная крестьянская смута, раздуваемая пришлыми агитаторами и во многих случаях местными народными учителями, - всего решительнее, безжалостнее и жесточе выразилась именно там. Грабежи, поджоги, резня, безжалостные истязания людей и животных прокатились в ту пору широкими волнами разнузданной стихии по всей Саратовской губернии. Острожные бунты, погромы усадьб, разбои, убийства и грабежи требовали большой энергии, находчивости и смелости от начальника края. В этом омуте преступности и бунтов П.А. Столыпин показал себя на высоте государственного долга. Его видели бестрепетным, полным несокрушимой смелости и перед многотысячной бунтующей толпой, и в остроге, охваченном восстанием арестантов. Рассказывают, что, выйдя к дерзко стоявшей вооруженной крестьянской толпе, П.А. сбросил с себя пальто, крикнув рядом стоящему парню: «возьми». Тот подхватил пальто; все сразу сняли шапки и заговорили языком отрезвления. В остроге неожиданно перелетевший через его голову кусок железа убил наповал сопровождавшего его казака. И много таких трагических подробностей было в его тогдашней жизни.

Мое первое знакомство с П.А. произошло в Государственной Думе 3-го созыва, вскоре после ее открытия. Он часто бывал там, чутко прислушиваясь к мыслям и настроениям народных представителей. Наша первая встреча была очень краткой: весь разговор заключался в нескольких отрывочных фразах, какими обыкновенно меняются люди, впервые говорящие между собой. Это был ноябрь 1907 года. В последующее время мне чаще приходилось встречать П.А. и беседовать с ним на политические темы. Многие из них, как частные беседы, я считал неподлежащими огласке. Но теперь, когда личность покойного перешла в историю, не будет нескромным огласить кое-что из них.

В конце 1907 года еще живы были в памяти трагическая события на Аптекарском острове, унесшие десятки жизней, коснувшиеся семьи П.А. и чудом пощадившие его самого. После них П.А. берегли; считали необходимым человеком для России; ему отведено было помещение во дворце; многочисленные наряды стражи и чиновников заграждали доступ в его кабинет. Какжаль, что эта заботливость так быстро истощилась!.. Сам П.А. жил чрезвычайно просто; его рабочий кабинет помещался во втором этаже, как раз над крайним подъездом дворца в сторону Эрмитажа, на Дворцовой площади. Это был обширный зал, ничем не напоминавший кабинет государственного деятеля. У одной из его стен стоял большой диван, над ним телефон. «Днем можете садится на диван; ночью — это моя постель»,— сказал П.А., шутливо улыбаясь.

День П.А., если он не выезжал, был всегда одинаков. С одиннадцати часов утра начинались доклады и прием должностных лиц и продолжались до завтрака. С трех часов прием посетителей до 6 час., с 6 час. прогулка на воздухе; в 7 час. обед. С 8 час. работа, иногда экстренные приемы, и так до 3 час. ночи. Сам П.А. бывал лишь в Государственной Думе, Государственном Совете или с обязательными докладами у Государя. Зная, какими опасностями грозил каждый выезд его, все охотно посещали его в его тогдашней резиденции.

А И. Гучков, знакомый еще до созыва 3-й Думы с П.А. и пользовавшийся его большими симпатиями, как-то передал мне его приглашение. Поводом к нему послужило избрание меня докладчиком в Государственной Думе по реформе местного суда. П.А. очень симпатизировал этой реформе и хотел ускорить прохождение ее в Государственной Думе. С этого и укрепилось наше первое деловое знакомство с покойным.

«Меня очень порадовало, - начал он, - внимание Госуд. Думы к реформе местного суда. В ряду предполагаемых реформ ей принадлежит, несомненно, очень крупное место. Пока у нас не будет аппарата, твердо применяющего законы, издание их явит бесцельную работу. Реформу местного суда, его нормальное устройство правительство кладет в основу всех новых прогрессивных реформ. Как полагаете: сколько времени займет прохождение ее в комиссии? Нельзя ли сделать возможное для ускорения ее?»

Дальнейший разговор касался подробностей законопроекта и скоро перешел на общие вопросы думской жизни. П.А. тревожила одна тема, тогда поднимавшаяся в Государственной Думе: шли разговоры о реформе государственного банка.


- «Меня беспокоят толки эти, - сказал П.А., - мне не кажутся необходимыми какие-либо перемены там. Между тем, в них большая угроза: мы можем потерять В.Н. Коковцева. При реорганизации государственного банка он не останется на своем посту, а вы понимаете, как он нужен правительству с его огромным опытом, знаниями, широкой эрудицией. Мы не можем потерять его...»

Позже мне приходилось бывать у П.А. довольно часто. Иногда я приезжал один; чаще вместе с А.И. Гучковым, так как целью визитов были собеседования на общие вопросы, занимавшие Гос. Думу, правительство, прессу. К последней П.А. относился с редким благодушием, терпеливостью, близкими иногда к индифферентизму. Его принцип был таков, что держащий власть подлежит критике и публичной оценке, лишь бы это был суд над его политическою деятельностью и выражающими ее взглядами, а не мелкая травля, злостная болтовня, носящая характер хулиганства. Критику и недовольство лично им он выслушивал спокойно и терпеливо.

О себе, особенностях своей работы он говаривал так:

«Мне дается нелегко государственная работа. Иной раз она подавляет своим разнообразием: бездна вопросов, идей, какими необходимо овладевать, чтобы справиться с нею. Я работаю обыкновенно так: читаю документы, книги, справки, веду беседы. Усвоив предмет, я прислушиваюсь к самому себе, к мыслям, настроениям, назревшим во мне и коснувшимся моей совести. Они-то и слагают мое окончательное мнение, которое я и стремлюсь провести в жизнь. Поэтому я нередко затрудняюсь решать что-нибудь сразу, недостаточно вникнув, ибо имею обычай по подписанным мною векселям неуклонно платить...»

Последнее качество было основной чертой его характера. Правдивый везде и всегда, П.А. или молчал, когда затруднялся ответить, или отклонял немедленный ответ. Но однажды убедившись, он давал слою, и оно было непоколебимой святыней его совести. Вся натура его была прямолинейная и героическая. Он не знал двойственности, лукавства, утонченной дипломатии.

— «Не гожусь я ко многому, — говаривал П.А., — не труды или борьба смущают меня, а атмосфера, окружающая нередко государственных деятелей, разбивающая их энергию или требующая уступок внутри себя».

И, действительно, пока жизнь являла угрозы, пока трепетали перед ее взрывами, его могучая личность, полная энергии и героизма, казалась необходимой и вызывала восторг и преклонение.

Любимой из тем П.А. были разговоры о Госуд. Думе, ее упрочении, работах, планах будущего и ощущаемых неудобствах в ней.

Помню начало апреля 1908 г., когда П.А. приехал в Думу, встревоженный уходом одновременно нескольких серьезных депутатов, и попросил меня зайти к себе в кабинет.

- «Как вы объясняете себе, - начинает П.А., - уход стольких достойных лиц из членов Государственной Думы?»

— «Очень просто, — отвечаю я, — многие не в состоянии жить на десятирублевые диэты. В провинции, на местах, у них семьи; здесь - столичная жизнь. Во время сессии за день активной думской работы депутаты еще кое-что получают, а с лета, почти в течение полгода, - остаются без всяких средств. Просто жить нечем. Знаю таких членов Думы, которые получаемые за день работы 10 руб. отсылают семье, а сами живут сторонним заработком, вроде литературной работы. Дает она - гроши. Можно жертвовать собой, своими силами, но не семьей и ее участью».

Вероятно, с таким же вопросом П.А. обращался и к другим депутатам. Если в задачи нового избирательного закона входило призвать реальных работников, а не политиканствующих доктринеров, то, конечно, задуманная идея первое время была плохо выполнена. Многие из положительных работников Госуд. Думы жили своим заработком на местах: взятые с мест, они оказались среди больших финансовых затруднений, располагая заработком всего в 2000 руб. в год. Занятия политикой при таких условиях являлись доступными: или людям богатым, или людям очень бедным, дорожившим и этой суммой, что в одинаковой степени было нежелательно, устраняя главный, наиболее способный к работе элемент среди депутатов.

Вскоре после этой беседы правительство внесло закон о вознаграждении депутатов 4200 руб. в год; закон прошел в обеих палатах без возражений и был принят к исполнению одинаково членами всех фракций - правых, левых и крайних левых.

Без колебания можно сказать, что из среды членов тогдашнего правительства П.А. был человеком, наиболее и вполне искренно расположенным к народному представительству. Как жизненный тип, П.А. во что верил, то уж верил искренно и глубоко, что любил - любил горячо и неуклонно. Дума 3-го созыва как бы являлась духовным детищем его души. Он дошел до убеждения, что народное представительство необходимо для блага России; и никто и ничто не могли ни поколебать, ни переубедить его. Я не хочу этим сказать, что он присваивал русскому народному представительству всерешающую роль в народной жизни. Нет, он лишь отводил ему свою сферу, свой круг. В минуты искренних, оживленных бесед вот как высказывался он о роли народного представительства в России:

— «Мы не сойдемся с вами в этом вопросе. Я не сторонник чистого народоправия. Скажу откровенно - я убежденный монархист. Народное представительство наше - только выразитель части народа, созревшей для политической жизни. Мой идеал—представительная монархия. В таких громадных государствах, как Россия, многие вовсе не подготовлены к политической жизни и требованиям, выдвигаемым ею. Примирить же взаимные интересы в стране — моральные, экономическое, духовные — может своим авторитетом во многих случаях только Монарх»...

Это нисколько не умаляло его добрых чувств и полных симпатии к Государственной Думе.

- «Сначала насадим, а там будущее покажет, - говорил он, - суждено ли возрасти русскому народному представительству, подняться до высоты или расползтись вширь, а то и вовсе не найти почвы для своей жизни». Но что в правящем государственном механизме - необходимейшей его составной частью П.А. считал народное представительство, - это он открыто говорил и доказывал своими действиями. Он не создавал из представительного строя кумира. Но он искренно и убежденно считал его необходимым фактором нормальной государственной жизни. Впрочем, преклонение перед чем-либо и падание ниц не были и вообще свойством его характера. Все решающим элементом в его жизни были только его убеждения, его совесть. Опираясь на них, он бестрепетно шел вперед. Отсюда - его смелость, его всегдашняя готовность к встрече с противником, где бы и кто бы он ни был.

Высокие жизненные типы познаются в дни тяжких житейских испытаний. Были такие дни и у П.А.: период первых его несогласий и намерение уйти от власти - в апреле 1909 г. Возвратившись из Крыма, П.А. беседовал с рядом симпатичных ему политических деятелей по поводу своего ухода. Эти беседы поражали всех своей спокойной величавостью. Ни капли горечи, ни слова недовольства, жалоб, - только будущее великой державы занимало его, владело его думами, сердечным настроением.

В этих беседах, как нигде, выступали возвышенные, благороднейшие стороны его души: ни слова о себе, о своих несбывшихся ожиданиях и планах. Только одно - неясное будущее русской жизни - волновало его. Как это ни странно, лишь немногие понимали тогда, что уход подобных людей - не случайный кризис в бюрократическом механизме, а событие исторической важности, надлом огромной руководящей силы, творившей эпоху в истории русской жизни.

Дважды предполагавшийся уход П.А. в период 3-й Госуд. Думы из рядов правительства знаменателен двумя эпизодами: рескриптом на его имя, где были сказаны при обращении к нему слова, исполненные огромного значения для народного представительства. Вот их текст:

«Вся деятельность состоящего под председательством вашим Совета Министров, заслуживающая полного Моего одобрения и направленная к укреплению основных начал незыблемо установленного Мною государственного строя, служит Мне ручательством успешного выполнения вами и настоящего Моего поручения, согласно Моим предуказаниям». («Прав. Вестник», 28 Апр. 1909 г.).

Нужно помнить, что в милостивых рескриптах обыкновенно выражаются доверие и сочувствие к мыслям и идеям того, кому адресован рескрипт. Толкователи рескрипта так и понимали его, как выражение полного сочувствия к народному представительству со стороны Монарха и одобрения политики П.А. Столыпина.

Не раз П.А. говорил:


- «Правительство не поступится ни одной из прерогатив Монарха, но и не посягнет ни на какую частицу прав, принадлежащих народному представительству, в силу основных законов Империи».

Подробности и мотив вторичной просьбы П.А. об отставке хорошо памятны всем. Это был конфликт с Государственным Советом. Распря эта явила собой как бы разлад внутри самого правительства. Под благовидным предлогом - прав верхней палаты не соглашаться с намерениями правительственных законопроектов — была сделана для многих довольно прозрачная попытка нанести удар прогрессивной политике правительства в лице главы его П.А. Столыпина. Чуткий и горячий по натуре, П.А. смело принял сделанный ему вызов. Его диагноз политического момента был таков: само правительство насадило в Госуд. Совете бывших у власти чиновников, мечтающих о возврате к ней и готовых на каждом шагу завязать борьбу с правительством, прикрываясь преданностью Монарху и охранением государственных основ. Теперь наступление на правительство шло не с низу, не из среды народа, а сверху, из недр самого правительства. Сам по себе закон о введении земства в западных губерниях, отклоненный Государственным Советом, был в высокой степени симпатичен и вполне справедлив. Столыпин воспылал гневом убежденного в своей правоте человека. Эту вспышку ставили ему в вину: применение 87 ст. Осн. Зак., в глазах многих, сочтено было чуть не за заговор Каталины и сразу создало ему массу врагов. Но Столыпина не страшила вражда в деле, где он был убежден в своей правоте. В боевых вопросах воля его была несокрушима За него были примеры Запада, где во имя общего блага не раз применялись подобные исключительные меры и приемы. Этим моментом ловко воспользовались его враги, ставшие якобы на защиту народного представительства, которому, в действительности, никто тогда не грозил. Выступил и Государственный Совет с выражением своих симпатий к молодому народному представительству. В этом усмотрели доброе предзнаменование для будущей совместной работы. Сбылось ли оно?

И во внешней политике яркая фигура П.А. нашла выражение. При нем был заключен союз с Англией. В противовес ранее существовавшему тройственному союзу был образован новый тройственный союз: Россия - Англия - Франция. Все предвещало величье России в этом триумвирате. Россия имела огромную континентальную армию; у Англии был лучший в мире флот, у Франции — огромные денежные ресурсы. Тогда мы не имели еще больших золотых запасов. В политическом такте П.А. Столыпина была одна ценная черта. Он никогда не поддавался впечатлениям минуты, отдельного эпизода, какими бы захватывающими подробностями они не были полны. Он жил широкими горизонтами; никогда будущее не ускользало от его напряженного взора. Он старался обнять вещи во всех своих, особенно угрожающих России подробностях. В этом видели подозрительность, преувеличенные опасения с его стороны. Для истинного политического деятеля такой упрек едва ли был уместен. Кто не умеет угадывать, иной раз предчувствовать будущее, тому лучше не браться за роль руководителя. Лучший политик умело ведет за собой события, а не ждет, пока они нагрянут на него. Если во внутренней политике уместно частое обращение к прошлому, психологии народной жизни, ее былым историческим укладам, то во внешней - взор истинного политического деятеля должен проникновенно стремиться к будущему, к распознанию грядущих событий, какими грозит оно. Вовремя заключенный союз нередко то же, что предупрежденная война; вовремя разгаданный враг - обеспеченная победа. Так говорит история, голос которой всегда мудрее самодовольных филистеров и политических фантазеров.

Описывая политическую деятельность П. А., необходимо коснуться его отношения к «аграрному вопросу». В дни смут вопрос этот стоял кровавым призраком в русской жизни. Знаменитые «иллюминации» со всей силой отражали его. Речь о принудительном отчуждении земли была у всех на языке, входила во все программы левых, увлекавших ими фантазию народа. Правительство не могло оставаться безмолвным к этому тревожному вопросу. П.А. объявил себя сторонником мелкой частной земельной собственности и раскрепощения крестьянства от оков общины. Закон этот доставил ему большую славу. Он внес примирение в данный боевой вопрос и был встречен вполне сочувственно среди народа. Живя отдельными группами, народ, тем не менее, основным укладом жизни считает индивидуальную собственность. Он желал увеличения землевладения, но вовсе не на социалистических началах при осуществлении его. Идея земельных выделов и земельного обладания на праве полной собственности - вне зависимости от общины — была дорога ему, и он радостно воспринял ее везде, где земля имеет цену, и где трудом над ней занимаются крестьяне. Такая позиция П.А. сразу побудила левые элементы переменить свой недавний фронт. Вчерашние враги общины, сторонники раскрепощения от нее, сегодня стали горячими сторонниками той же общины. Да, правду сказать, при тогдашних обстоятельствах, базировавших на смуте и бунтах, такой поворот был вполне понятен. Община была как раз им с руки, а земельная свобода крестьянина и независимость от общины могли и подождать. Если когда-то военные цели были одним из мотивов для общинных группировок, то теперь иные боевые цели находили в них отличную для себя почву - и левые элементы обрушились с упреками на П. А., говоря: его цель не землеустройство, а создание класса мелких собственников, всегда тяготеющих к империализму и, добавим от себя, к законности и порядку в стране. Пример Франции в дни после великой революции - как бы оправдывал их догадку. Оппоненты не хотели считаться с рядом других побудительных причин: психологией народа, тяготеющего к личной, а не общинной собственности, законом о выкупе, провозглашавшем индивидуальную собственность по окончании выкупа, как раз тогда наступившем. Живя в общине, крестьянин перестает надеяться на себя; раб ее — он начинает терять индивидуальные черты личности, подчиняется рутине, перестает дорожить собственностью, заботится о благоустройстве ее, окруженный какими-то семейно-опекунскими началами. Была и другая мысль у П. А.: не видел он залога народного благополучия только в увеличении размеров крестьянского землевладения, а и в интенсивности у крестьян земельной культуры. Отсюда - широкое развитие агрономических мероприятий и крупные государственные траты на них.

Аграрная реформа была первой работой Гос. Думы 3-го созыва, согласившейся с принципиальными положениями аграрной политики П.А. Новый закон внес умиротворенье в земельный вопрос и показал, что с правительством возможна не одна борьба, но и совместная законодательная работа для народного представительства.

Рядом с этим П.А. отлично сознавал, что для культурного прогресса - необходимо образование народа, развитие его духовных сил. Но в этом вопросе он бессильно опускал руки. Величина задачи и объем необходимых для нее средств как бы подсекали даже его богатырскую энергию. Он ясно видел, что здесь нужно время, целые периоды, а не один только, хотя бы и полный энергии и смелости взмах. Помню восхищение П.А. перед немецкой народной школой, где он бывал в период своего губернаторства в Ковно.

- «Школа в Германии, - говорил П.А., - великолепна. Школьный учитель там — не только учитель детей, но и советник народа по важным вопросам его жизни. Школа развивает там высокий патриотизм, лучшие стороны духа и ума. То ли у нас? Какова была роль сельских учителей в эпоху народной смуты? Кто стоял во главе погромщиков в Саратовской губернии? Где вы найдете нужное число учителей, проникнутых сознанием патриотического долга, с положительными идеалами, вместо анархических или революционных бредней? Ведь, ни много ни мало — нужен кадр из 150.000 человек! Для их образования - ежегодно десятки миллионов! А мы едва вырвались из внешних займов».

Вторая яркая политическая идея П.А. - был национализм. И здесь -одни видели угнетение нерусских народностей; другие — апофеоз справедливости в отношении русской народности. Как всегда, крайности ни к чему не привели, кроме обострении и непримиримости. Первые открыто стояли за распад русского государства; вторые - за цельность его и недопущение принижения русской народности и ее государственного уклада. Для П.А. российское государство было единое и нераздельное. Он не стремился к какому-либо династическому господству русского народа над другими, но и не мог перенести уничижения русского народа на почве интернационализма или культурных превосходств. Его симпатии привлекала Германия, сложенная из инородных тел, признающих, однако, неуклонно общеимперской строй, его законы, язык, правовые нормы.

- «Прежде всего, Россия пусть будет Российским государством, - говорил П.А., - а затем будем толковать о подразделениях и устройствах внутри ее разных народностей — финнах, эстонцах, поляках, хохлах, татарах и т.д. Не будем вытравлять процессов истории и ее несокрушимого уклада».

Каких только не было споров на эту тему. Договаривались до отрицания русского языка, как государственного, до правосудия на местных языках и т. п. Здесь Столыпин был непреклонен. В России - господствующий язык - русский; везде на окраинах - равноправие русских с туземцами, но - не положение русских как бы иностранцев среди них, ибо окраины - лишь органические части России.

Мы подходим теперь к печальному и последнему моменту жизни этого замечательного человека. Бессмысленное злодеяние отняло его у России; злодеяние, от которого, по словам историков, не защищен никто, даже самые благороднейшие и возвышеннейшие типы всеобщей истории. Человеческие события теряют всякой жизненный смысл там, где они являются игрушками в руках фанатиков или безумцев. Насколько сам Столыпин представлял собой исторический, провиденциальный, как выразился один англичанин, тип, настолько бессмысленно его убийство. Свой исторической подвиг он успел совершить. Выдвинутый тягчайшим моментом нашей исторической жизни, он умел справиться с ним. Это вознесло его на необыкновенную высоту. Для всех невозможным и странным показался бы уход этого исключительного человека в ряды простых статистов или тоскующих резонеров. Рука убийцы как бы избавила его от этих разочарований. Теперь он в ореоле мученичества, достойно увенчавшего его славный жизненный путь. Древние обоготворяли своих героев, и они после этого как бы жили возле них. Мы не знаем этого культа, но память великих людей священна и в наши дни. Какой захватывающей печалью пронеслась весть о трагической смерти П. А по всем концам земли русской! Кто не воскликнул тогда: «Он жил и умер героем!» Сам Столыпин пророчески сказал о себе: «я умру от руки предателя...» Любимый многими безгранично, он имел и массу врагов. Ему не прощали его бесстрашия, его знаменитой фразы: «не запугаете!», ставшей как бы девизом его мужественной, энергичной политики. Число врагов не смущало его; к нему вполне применимы слова английского генерала Вильсона: «Обыкновенные люди, не имеющие врагов, суть люди ничтожные, лишенные самобытности в мыслях и энергии в действиях».

Можно ли отказать и в том и в другом П.А.? Только молодые и сильные народы способны рождать героические стихийные типы, готовые ответить на призыв родины в печальнейший момент ее истории. П.А. именно был таким. Русский человек с ног до головы, он горячо любил Россию, великие исторические заветы ее. Еще при жизни он испытал огромную радость — видеть действительный успех его усилий и трудов. Успокоение, возврат к мирному труду, блестящие финансы - были последним утешением его внезапно прервавшейся жизни. Решительно ничто не омрачает ни его жизни, ни его могилы. Среди многих мыслей, какие навевает последняя, есть одно невольное сравнение. В трех шагах от могилы П.А., там же, на берегу Днепра, подле старинного храма - общая могила двух исторических людей - Искры и Кочубея, «посеченных» (обезглавленных), как гласит надпись на памятнике. Оба героически пали от руки предателя, пали за правду, которая воссияла после них. Пал и П.А. от пули предателя-инородца и также за правду, которую этот деятель принес с собой в русскую жизнь, и которая после него сиять не перестанет! Есть вечные истины, понять и сказать которые он сумел, и которые надолго переживут его самого...

И на обагренной кровью этой дорогой русскому сердцу могиле, на ее гранитной плите мы начертали бы такие слова:

«Спи с миром, начатое тобой не умрет, потому что оно - жизненно и велико!»


Далее  
К оглавлению  


 Н.П. Шубинской   Памяти П.А. Столыпина


[Становление]   [Государствоустроение]   [Либеральная Смута]
[Правосознание]   [Возрождение]   [Армия]   [Лица]
[Новости]