Русская Государственность



Царь Александр III Александрович

Царь Александр III Александрович



 

Носитель идеала

 

Левъ Тихомировъ     

Въ царствованiи Александра III, Россiи и всему современному мiру дано было пережить исторически моментъ, всю важность которого многiе еще и не сознаютъ. Императоръ Александръ III не былъ только выразителемъ идеи. Онъ былъ истинный подвижникъ, носитель идеала. Тяжкiй крестъ всегда бываетъ удѣломъ такихъ людей, являющихся лишь въ минуты, когда ослабевающее человѣчество нуждается въ особой помощи Провидѣнiя. Ихъ миссiя — не просто сказать то, чего уже не могутъ понять люди, но показать, воплотить въ своей личности то, что люди еще способны почувствовать, и этимъ путемъ возродить ихъ способность понять утраченную истину.

Такiе носители идеала редки въ исторiи, но, появляясь въ мiръ, они становятся путеводнымъ маякомъ на цѣлые вѣка.

Никто не понялъ Императора когда онъ явился. Теперь, по кончинѣ его, можно лишь съ грустью о ничтожествѣ человѣческомъ вспоминать какъ его встретили, какъ тогда судили о немъ. Съ тупымъ упорствомъ непониманiя встрѣчаютъ каждаго носителя идеала, но онъ своими дѣянiями и обаянiемъ своей личности принудилъ признать себя. Онъ началъ свое служенiе съ работы надъ самимъ собой и выдержалъ самый тяжкiи искусъ: побѣдилъ въ себѣ все, что могло бы мѣшать его исторической миссiи. Пришлось затѣмъ признать въ немъ неутомимое трудолюбiе, мужество, хладнокровiе, независимость. Пришлось признать въ немъ мудраго правителя. Всѣ трудности, какiя можно представить, становились на его царственномъ пути, какъ будто нарочно для того, чтобы со всѣхъ сторонъ осветить его. Смута, измѣна, разстройство государственной казны, голодъ, моръ, опасности казалось неминуемой войны, — все одно за другимъ попеременно вставало предъ нимъ. Все побѣждалъ онъ, все умиротворилъ, благоустроилъ, нашелъ средства борьбы и съ голодомъ, и съ эпидемiей, не допустилъ войны, и сдѣлалъ изъ 13 лѣтъ своего царствованiя эпоху неслыханнаго благоденствiя, тишины, довольства и славы.

Въ послъднiе годы своей недолгой жизни онъ уже побѣдилъ все и всѣхъ. Весь мiръ призналъ его величайшимъ монархомъ своего времени. Всѣ народы съ довѣрiемъ смотрѣли на гегемонiю, которая столь очевидно принадлежала ему по праву, что не возбуждала ни въ комъ даже зависти.

Въ этомъ величавомъ образѣ, который столь неожиданно выросъ передъ мiромъ, Роcciя почувствовала нѣчто идеальное и вмѣстѣ родное, близкое сердцу. На него смотрѣли съ любовью, и все, что замечали въ немъ было такъ свѣтло, такъ отрадно. Какъ супругъ, какъ отецъ, какъ патрiархъ своего Царственнаго рода, во всемъ явился онъ высокимъ примѣромъ. Его твердость была такова, что исчезала даже мысль о сопротивленiи ему. Но и доброта его стала славною по всему мiру. Прощенiе личныхъ обидъ доходило у него до такой христiанской высоты, которая была бы удивительна даже у подвижника, спасающагося въ пустынѣ. Его правдивость поражала въ нашъ изолгавшiйся вѣкъ. Никогда еще, даже и при такомъ царѣ-работникѣ какъ Петръ Великiй, не слыхали мы о столь самоотверженномъ истощенiи всѣхъ силъ царя на государственное служенiе. Почти 14 лѣтъ Александръ III посвящалъ сну не болѣе 4 часовъ въ сутки. Его хладнокровное пренебреженiе опасностей не разъ приводило въ страхъ окружающихъ. «Пока я нуженъ Россiи, до тѣхъ поръ не умру», — говорилъ онъ съ глубокою вѣрой въ промыслъ Божiи. Жилъ онъ — для Россiи. Онъ весь былъ въ своемъ долгъ.

И среди этихъ великихъ трудовъ онъ не былъ ни суровъ, ни мраченъ. Въ рѣдкiя минуты отдыха онъ любилъ добродушно пошутить, посмѣяться добрымъ смѣхомъ. Не по вкусу его были шумныя забавы. Онъ отдыхалъ тихими радостями семейной жизни. Его обожали дѣти, толпой окружавшiе его во Фреденсборгѣ, не знавшiя высшей радости какъ веселая игра вокругъ «дяди Саши». Такъ называла его молодая толпа разноплеменныхъ отраслей родственныхъ королевскихъ домовъ. Все было въ немъ такъ царственно-величаво и такъ человѣчески-прекрасно, чисто и симпатично, что всѣ сердца привязывались къ нему любовью дѣтей къ отцу, никогда не теряя чувства почтительнаго страха.

Это были счастливые годы Россiи, но чтобы поняли люди избранника Божiя, предстояло еще тяжкое испытанiе, подвигъ смерти, раскрывающей смыслъ жизни.

И вотъ сразу, неожиданно, нестерпимо больно оборвались годы счастiя. Не богатырь, ломающiй подковы, явился уже предъ взорами, а человѣкъ больной, ежедневно слабѣющiи, едва двигающейся. Смерть подходила къ нему шагъ за шагомъ. И тутъ только поняли мы, какъ дорогъ онъ намъ, тутъ только сознали что живемъ имъ. Чувствовалось, какъ будто солнце потухаетъ въ мiрѣ. Быть можетъ, никогда еще ни о комъ такъ не молилась Россiя, — и слышалось во всенародной молитвѣ, прошенiе, что ужъ если нужно наказать насъ, то пусть лучше Богъ пошлетъ всякiя другiя бѣдствiя, только не это. Въ эти томительные дни созналось въ сердцѣ русскомъ все имъ созданное.

А Царственный страдалецъ тихо догоралъ, прикованный къ ложу смерти. Но въ его слабѣющемъ тѣлъ все ярче сiяло величiе его безсмертнаго духа. Онъ умиралъ безтрепетно, безъ жалобы, все время думая лишь о близкихъ сердцу и о своемъ царскомъ служенiи. А когда останавливалъ онъ мысль на себѣ, это была мысль о душѣ своей и о Богѣ, предъ Которымъ онъ готовился предстать. До неузнаваемости истощенный, съ больными, отекшими ногами, онъ поднимался на молитву, онъ преклонялъ кольни и молился такъ пламенно, какъ молятся пустынные подвижники, со слезами сердечнаго умиленiя, съ вѣрой, доступною лишь такому чистому сердцу.

Воистину, благочестивѣйшiй Государь умиралъ предъ нами кончиной праведника, безъ страха или унынiя. Онъ самъ объявилъ, что чувствуетъ приближенiе смерти. Этотъ день, 20 октября, былъ единственнымъ днемъ царствованiя, когда Государь уже не работалъ для страны своей. Еще наканунѣ онъ давалъ свои рѣшенiя на вопросы правленiя, и на бумагахъ 19 октября потомство увидитъ сдѣланныя его рукой помѣтки: «Читалъ».

20-го числа Государь объявилъ о предстоящей кончинѣ своей. Онъ успокоивалъ свою плачущую супругу: «Будь покойна. Я совершенно спокоенъ», говорилъ онъ. Немногимъ посылается такая кончина. Никакiе предсмертные ужасы не смущали его. Еще разъ Государь прiобщился Св. Таинъ. Онъ помолился съ о. Iоанномъ. Со всѣми простился онъ, никого не позабылъ. Медленно надвигалась торжественная минута, и Государь, все время въ ясности сознанiя, уже созерцалъ оба мiра, на рубежѣ которыхъ находился. Вотъ оживился слабѣющiи взоръ, забилось ослабевшее сердце... Что увидѣлъ онъ предъ собой? Только вѣра открываетъ намъ тайну послъдняго вздоха, и вѣруетъ православная Русь, что свѣтлые ангелы вознесли чистую душу къ престолу Божiю.

Не стало нашего Государя. И тутъ какъ бы пелена спала съ глазъ, и во весь ростъ явился предъ нами величаво-плѣнительный образъ носителя идеала, созрѣвшiй для безсмертiя.

Какъ въ картинъ великаго художника, чѣмъ болѣе всматриваешься, тѣмъ болѣе поучаешься, такъ и въ немъ еще много лѣтъ и много умовъ будутъ открывать все новыя поученiя. Но и теперь уже мы съ ясностью видимъ нѣчто имъ освещенное.

Предоставимъ монархамъ изучать въ немъ то, что особенно важно въ ихъ служенiи. Обратимъ вниманiе на то, что особенно важно понять народамъ, которые также должны способствовать дѣянiямъ монарховъ своихъ.

Въ какомъ состоянiи умовъ засталъ мiръ Александръ III?

Все движенiе умовъ современности, весь ходъ политической жизни привели европейскiй мiръ, и всѣ находящееся подъ влiянiемъ его, къ полному паденнiю идеи монархiи. Только въ самодержавiи эта идея доразвивается до своей полной высоты, но превратности историческихъ судебъ направили европейскую монархiю на дорогу «абсолютизма». Два великихъ человѣка положили начало христiанскому государству: Константинъ и Карлъ Великiй. Но исторiя задушила созданiе одного и исказила созданiе другого. Нашему времени суждено было увидѣть третьяго Государя, объясняющаго мiру идею двухъ первыхъ.

«Какой тяжкiй крестъ жизнь моя», — говорить въ легендѣ Карлъ Великiй, находясь на вершинѣ власти и славы. Эта идея христiанскаго «подвига» монарха все болѣе падала и заменялась идеей простого абсолютизма, то есть сосредоточенiя власти и, еще хуже — поглощенiя государемъ государства, выразившагося въ прискорбно-ложной формулѣ: «L’Etat c’est moi!» («королевство — это я»). Вмѣсто «подвига», вмѣсто «креста», является le bon plaisir короля. Это искаженiе монархическаго идеала, даннаго христiанствомъ, должно было повести монархiю къ неизбежному паденiю.

Паденiе идеи было столь полно, что даже забылся смыслъ ея, забылось ея значенiе какъ вѣчнаго принципа. Монархiя стала разсматриваться какъ форма правленiя свойственная лишь одному перiоду развитiя нацiи. Даже тѣ, кто любовались красотой этого принципа въ прошломъ, не могли отдѣлаться отъ ложнаго убѣжденiя, будто это уже не для насъ, будто это нѣчто уже «пережитое» и къ современнымъ условiямъ неприменимое. Это ложное убѣжденiе стало распространяться даже и у насъ. Оно придало особый оттѣнокъ всему политическому творчеству такъ называемаго «реформеннаго» перiода, когда, начиная дѣлать безусловно необходимое, мы портили свое дело, постоянно подгоняя его къ предполагаемому въ будущемъ ограниченiю самодержавiя и подготовленiю народа къ предполагаемому въ будущемъ народовластiю. Убѣжденiе въ томъ, что идея монархiи есть нѣчто «пережитое» еще больнѣе было видѣть у самихъ монархистовъ, которые при Императорѣ Николае Павловичѣ боялись допускать всякое сравненiе своего принципа съ чужимъ. И въ наши дни, сколько проницательныхъ умовъ, любя монархически принципъ, не могутъ представить его себе вне непременно «древней», средневековой, обстановки и черезъ это портятъ свой светлый идеалъ будущаго стремленiями къ невозможному возврату назадъ.

Нужно было появленiе великаго человѣка, чтобы показать истинный смыслъ вѣчнаго принципа. Это сдѣлалъ нашъ незабвенный Государь. Онъ показалъ всему мiру что и теперь, безо всякаго возвращенiя назадъ, безо всякой «реакцiи», безъ какого бы то ни было нарушенiя «современныхъ» потребностей, — такъ же какъ и въ старину возможенъ самодержецъ, что и ныне, какъ всегда представляетъ онъ высшую форму власти, наиболѣе мудрой, наиболѣе благодетельной, и наиболѣе понятной для сердца христiанскихъ народовъ.

Мы должны понять всю цѣну этого указанiя. Александръ III не только далъ 13 лѣтъ благоденствiя своему народу. Онъ указалъ не только то, что мы имѣемъ наивысшую форму верховной власти. Онъ далъ понять нечто несравненно большее, и не однимъ намъ, а всему мiру.

Дѣло въ томъ, что забвенiе смысла монархiи дѣлаетъ ее невозможною для мятущихся народовъ Европы. А невозможность ея именно нынѣ, именно въ современныхъ условiяхъ, прямо угрожаетъ разложенiемъ нацiи и паденiемъ европейской культуры.

Действительно, если невозможна монархiя, если невозможна власть высшая, стоящая вне и выше власти народной, то становится неизбѣжнымъ стремленiе къ такому устройству обществъ, при которомъ было бы возможно народоправленiе. Къ этому и направляются повсеместно все усилiя.

Но народъ, нацiя, по природнымъ условiямъ, не есть нечто однообразное. Это — сложное целое, составленное изъ различныхъ слоевъ, изъ множества группъ. Всё они необходимы, все это разнообразiе и разслоенiе неизбежны и необходимы для жизни, и чѣмъ выше культура, тѣмъ резче и замкнутее они становятся, тѣмъ болѣе способны они вступать между собой въ борьбу. Но и жить порознь они не могутъ. Имъ необходимо нацiональное объединенiе въ чемъ-либо единомъ, ни съ чъмъ не враждующемъ, ко всѣмъ интересамъ одинаково внимательномъ.

Народоправленiе пробуетъ объединить страну въ парламентахъ. Попытка жалкая, быстро терпящая крушенiе. Вместо единенiя, она перенесла въ сосредоточiе власти всю вражду, всю борьбу, какая только есть въ нацiи, и чѣмъ лучше осуществляется идея представительства, тѣмъ болѣе позорныя рыночныя сцены переносятся въ центръ власти; чѣмъ болѣе интересовъ представлено въ парламенте, тѣмъ болѣе разъединенiя является въ самой власти, смыслъ которой только въ объединенiи.

Если для паденiя идеи монархiи на Западе потребовались вѣка, то для паденiя идеи представительства достаточно было нѣсколькихъ десятилѣтiй. Все пробы были сделаны. Единства нѣтъ. И вотъ совершенно неизбежно явилась въ мiръ мысль уничтожить въ самой нацiи ту сложность состава, которая даетъ жалкiя и позорныя сцены парламентскаго безсилiя. Идея всеуравненiя охватываетъ весь Западъ. Все должно быть одинаково. Такъ гласила сначала либеральная демократiя, которая неизбежно должна была перейти въ демократiю соцiальную. Все должно стать равнымъ, одинаковымъ, безъ различiй...

Да, тогда, конечно, наступило бы единство. Но тогда наступитъ также и культурная смерть. Опасность эта уже сознается. Но Западъ не видитъ никакого другого пути и съ лихорадочною поспѣшностiю торопится весь свой «прогрессъ», все свои реформы направить туда, где ждетъ ихъ послѣднiй конецъ.

Вотъ среди какой прискорбной работы самоуничтоженiя увидѣлъ мiръ передъ собою Александра III, а съ нимъ — и смыслъ осуществленнаго имъ идеала.

Сколько недоразумѣнiй падаетъ при одномъ взгляде на это великое царствованiе! Какъ много забытыхъ истинъ оно открываетъ. Монархiя — не диктатура, не простой «абсолютизмъ». Диктатура есть единоличное исполненiе назревшей народной воли, абсолютизмъ есть ея отрицанiе. Монархiя въ своемъ самодержавномъ идеале можетъ иногда сделать то, что дѣлаетъ диктатура, можетъ, если нужно, выступить и съ отверженiемъ народной воли. Но сама по себе, она стоитъ выше, чѣмъ какая бы то ни было народная воля. Монархiя есть идея подчиненiя интересовъ и желанiй высшей Божественной правде.

Въ монархiи нацiя ищетъ освященiя всѣхъ проявленiй своей сложной жизни подчинешемъ правде. Для этого нужна единоличная власть, потому что только личность имѣетъ совесть, только личность несетъ отвѣтъ передъ Богомъ. Нужна власть неограниченная, ибо всякое ограниченiе власти царя людьми освобождало бы его отъ ответа передъ совестью и передъ Богомъ. Окружаемый ограниченiями, онъ уже подчинялся бы не правде, а тѣмъ или инымъ интересамъ, той или иной земной силе.

Однако, неограниченность и единоличность решенiя есть не существо монархiи, а лишь необходимое условiе для того, чтобы все соцiальные интересы, всю ихъ вражду и борьбу приводить къ соглашенiю предъ одинаковою надъ всеми властью правды.

Вотъ почему носитель идеала и пришелъ въ мiръ по высказанному въ послѣднiе дни всѣмъ мiромъ убежден, какъ царь правды и мира. Онъ долженъ былъ быть именно таковъ, ибо сущность монархiи и состоитъ въ примиряющей силе высшей правды.

Не ломаетъ монархъ соцiальнаго строя жизни, не уничтожаетъ онъ никакихъ различiи, создаваемыхъ ея разнообразiемъ, не упраздняетъ ни великаго, ни малаго, но все направляетъ такъ, чтобы развитiе всѣхъ слоевъ,  вгѣхъ группъ, всѣхъ учрежденiй ни въ чемъ не нарушало правды. И этимъ онъ даетъ нацiи то единство, которого тщетно искали въ «представительстве», а нынѣ безумно решаются достигнуть въ самоубiйственной уравнительности.

Не уничтожаетъ монархъ никакой самодеятельности, никакого совета, никакой работы мысли народной, не отрицаетъ онъ и народной воли, когда она существуете Онъ выше всего этого. Онъ данъ не для уничтоженiя всего этого, но для направленiя. Для него нѣтъ ни мудраго, ни глупаго, ни сильнаго, ни безсильнаго, ни большинства, не меньшинства. Для него есть только совесть и правда. Онъ долженъ все видеть, но поддержитъ только то, въ чемъ правда.

Императоръ Александръ III показалъ, что монархiя въ этомъ истинномъ существѣ своемъ не есть что-либо переходное, пережитое, совмѣстимое только съ однимъ какимъ-либо фазисомъ развитiя культуры, но есть принципъ вечный, всегда возможный, всегда необходимый, высшiй изъ всѣхъ политическихъ принциповъ. Если этотъ принципъ становится когда-либо нацiи невозможенъ, то не по состоянiю ея культуры, а только по нравственному паденiю самой нацiи. Тамъ, где люди хотятъ жить по правде, имъ необходимо самодержавiе, и оно возможно всегда, при всякой степени культуры.

Будучи властью правды, монархiя невозможна безъ религiи. Вне религiи единоличная власть даетъ только диктатуру или абсолютизмъ, но не монархiю. Только какъ орудiе воли Божiей самодержецъ имѣетъ свою единоличную и неограниченную власть. Не для народа только нужна религiя въ монархiи. Народъ долженъ веровать въ Бога, чтобы желать подчинить себя правде; но гораздо еще больше нужна эта вѣра для самодержца, который въ дѣлѣ власти государственной есть посредникъ между Богомъ и людьми. Не ограниченъ ни въ чемъ самодержецъ человѣческою властью или народною волей, но онъ не имѣетъ и своей воли, своего желанiя. Только голосъ правды Божiей слушаетъ онъ въ совести своей. Его самодержавiе не есть привилегiя, не есть простое «сосредоточенiе» человѣческой власти, а есть тяжкiй подвигъ, великое служенiе, верхъ человѣческаго самоотверженiя, «крестъ», а не наслажденiе. Посему-то монархiя получаетъ свой полный смыслъ только въ наследственности. Еще и нѣтъ будущаго самодержца, еще не имѣетъ онъ своей воли, своего желанiя выбирать между долей царя или пахаря, а уже предназначено ему отречься отъ себя и возложить на себя крестъ власти. Не по желанiю, не по призванiю способностей своихъ, а по Божiю назначенiю ставится онъ на служенiе свое. И не долженъ онъ спрашивать себя, если ли у него силы, а долженъ только вѣрить, что если Богъ избралъ, то нѣтъ уже места человѣческому колебанiю.

Вотъ въ какомъ величiи подчиненiя воле Божiей дается освященiе нашей политической жизни въ идеале монархiи.

Въ тѣ эпохи, когда живъ и всеобщъ этотъ идеалъ, не нужно быть великимъ человѣкомъ для достойнаго прохожденiя самодержавнаго поприща. Не все воины — герои, но въ хорошо устроенной армiи даже и обыкновенный человѣкъ находитъ силы геройски побеждать и геройски умирать. Такъ и во всемъ остальномъ. Но когда наступаетъ эпоха деморализации, забвенiя идеала, — только великiй избранникъ можетъ воскрешать его въ сердцахъ людскихъ. Ему негдѣ учиться, ибо все что есть кругомъ не помогаетъ ему, а только мѣшаетъ. Все онъ долженъ почерпнуть только въ себѣ самомъ, и не въ той лишь мѣрѣ, какая необходима для исполненiя долга, а въ той, какая нужна чтобы просвѣтить все окружающее. Действительно, какая была бы помощь мiру если бы служенiе Александра III ограничилось лишь дарованiемъ Россiи 13 лѣтъ благоденствiя? Онъ умеръ, и если бы мы его не поняли, то какую пользу принесло бы намъ прошлое благоденствiе? Носитель идеала посылается не для того, чтобы мы пользовались благоденствiемъ, оставаясь недостойными его, а для того, чтобы возбудить въ насъ стремленiе быть достойными идеала.

Вотъ почему нашъ возлюбленный монархъ, такъ рано отнятый у мiра, явился одаренный всѣми дарами царственной благодати, во всемъ величiи своего обаятельнаго образа. Вотъ почему онъ былъ такъ праведенъ, былъ такимъ примѣрнымъ сыномъ Церкви, такимъ идеально чистымъ человѣкомъ. Онъ былъ данъ мiру такимъ, чтобы мы, увидя его, уже никогда болѣе не забыли его...

Смерть есть минута уничтоженiя всякаго земного величiя. Но для носителя идеала — это моментъ рожденiя, послѣднiй ударъ рѣзца, создающаго для насъ безсмертный образъ. Пока живетъ онъ, мы все еще не понимаемъ, все еще сомневаемся. Но вотъ дорисовываются послѣднiя черты. Спадаетъ съ нашихъ глазъ застилающая ихъ чешуя. Ярко, ослѣпительно вырисовывается идеальный образъ, но не успѣемъ еще мы и вскрикнуть отъ восторга, а его самого уже нѣтъ. Раскрылся весь — и ушелъ туда гдѣ живетъ

...въ вѣчныхъ идеалахъ

То, что смертнымъ въ доляхъ малыхъ

Открываетъ Божество...

Торжественны и тяжки эти великiя минуты исторiи. Много вѣковъ будутъ завидовать днямъ нашимъ, а намъ самимъ — такъ тяжко, такъ больно. Зачѣмъ исчезъ онъ? Зачѣмъ уже не можемъ мы окружить его нашею любовью и преклоненiемъ?

Затѣмъ, что награда ему будетъ дана не нами, а Тѣмъ, Кто послалъ его. А намъ остается поученiе, остаются великiе завѣты его. Въ вѣрности завѣтамъ его должны мы искать выраженiя тѣхъ чувствъ любви и благодарности, которыхъ уже не можемъ выразить ему самому.

(«Московскiя вѣдомости», №298, 1894 г.)


 

[Становление]   [Государствоустроение]   [Либеральная Смута]
[Правосознание]   [Возрождение]   [Армия]   [Лица]
[Новости]