No graphic -- scroll down
 Б. А. Костин    За други своя

Кто хочет душу свою, жизнь свою сберечь — тот потеряет ее, а кто потеряет ее в добровольном подвиге ради Христа и Евангелия, ради любви к Богу и ближним, тот сбережет ее.

Марк, VIII, 35

Известие о начале войны, словно не единожды видимый им поток камней, стремительно и безостановочно несущийся с ревом с Кавказских гор, оглушило Сталина. «Не теряйте времени на сомнения в себе»,- чуть ли не ежедневно говорил ему внутренний голос словами великого бунтаря Михаила Бакунина. Но в этом «пустейшем занятии из всех выдуманных человечеством» Сталин пребывал почти две недели, доверив Молотову сказать стране то, что должен был произнести он, отец и вождь всех времен и народов.

Ему порой казалось, что стены огромного кабинета, порог которого с утробным страхом перешагивали даже его соратники, внезапно сузились до комнаты незначительных размеров, потеряли прочность и обнажили перед людьми человека, поглощенного внутренней борьбой.

Доклады о потерях, разрушенных и захваченных городах, об отступлении Красной Арии воспринимались Сталиным с сумрачные видом, без проявления эмоций, и только когда однажды Молотов обмолвился, что 26 июня в кафедральном соборе Москвы патриарший местоблюститель митрополит Московский и Коломенский Сергий в присутствии множества собравшихся произнес речь, благословил православных и отслужил молебен «о даровании победы русскому оружию», он на непродолжительное время вышел из тягостного состояния. Услужливый Берия достал из зловещей папки листок и положил перед Сталиным на стол. Это было послание к «Пастырям и пасомым Христовой православной церкви», написанное митрополитом Сергием в первый день войны и разосланное по приходам.

«В последние годы мы, жители России, утешали себя надеждой, что военный пожар, охвативший едва ли не весь мир, не коснется нашей страны, но фашизм, признающий законом только голую силу и привыкший глумиться над высокими требованиями чести и морали, оказался и на этот раз верным себе. Фашиствующие разбойники напали на нашу родину. Попирая всякие договоры и обещания они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю. Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла Шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени перед неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостностью родины, кровными заветами любви к своему отечеству.

Не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божией помощью он и на сей раз развеет в прах вражескую силу. Наши предки не падали духом и при худшем положении, что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своем долге перед родиной и верой и выходили победителями. Не посрамим же их славного имени и мы — православные, родные им по плоти и по вере. Отечество защищается оружием и общим народным подвигом, обшей готовностью послужить отечеству в тяжкий час испытания всем, чем каждый может. Тут есть дело рабочим, крестьянам, ученым, женщинам и мужчинам, юношам и старикам. Всякий может и должен внести в общий подвиг свою долю труда, заботы и искусства.

Вспомним святых вождей русского народа, например, Александра Невского, Дмитрия Донского, полагавших свои души за народ и родину. Да и не только вожди это делали. Вспомним неисчислимые тысячи простых православных воинов, безвестные имена которых русский народ увековечил в своей славной легенде о богатырях Илье Муромце, Добрыне Никитиче и Алеше Поповиче, разбивших наголову Соловья разбойника.

Православная наша церковь всегда разделяла судьбу народа. Вместе с ним она и испытания несла, и утешалась его успехами. Но оставит она народа своего и теперь. Благословляет она небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг.

Если кому, то истинно нам нужно помнить заповедь Христо­ву: «Болши сея любви никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя…»

Нам, пастырям церкви, в такое время, когда отечество призывает всех нас на подвиг, недостойно будет лишь молчаливо посматривать на то, что кругом делается, малодушного не ободрить, огорченного не утешить, колеблющемуся не напомнить о долге и воле божьей. А если, сверх того, молчаливость пастыря, его некасательство к переживаемому паствой объясняется еще и лукавыми соображениями насчет возможных выгод на той стороне границы, то это будет прямая измена Родине и своему пастырскому долгу, поскольку церкви нужен пастырь, несущий свою службу истинно «ради Иисуса, а не ради хлеба куса», как выражается святитель Дмитрий Ростовский. Положим души своя вместе с нашею паствой.

Путем самоотвержения шли неисчислимые тысячи наших православных воинов, полагавших жизнь свою за родину и веру во все времена нашествий врагов на нашу родину. Они умирали, не думая о славе, они думали только о том, что родине нужна жертва с их стороны, и смиренно жертвовали всем и самой жизнью своей.

Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей родины.

Господь нам дарует победу».

Что вспомнилось несостоявшемуся священнику Джугашвили, когда он читал послание? Может быть, строки святого писания о конце мира, о пришествии Антихриста, грозившего истреблением рода человеческого? Может быть, вспомнились долгие вечера в Горийском духовном училище и Тбилисской семинарии, проводимые им при свете лампадки за чтением книг Ветхого и Нового Завета, из которых он пытался познать истину? Может быть, посетило его прозрение о необходимости сближения с православной церковью, изрядно претерпевшей от Советской власти? О всех мыслях Сталина можно строить лишь предположения, но то, что верховный церковный владыко опередил его с публичным выступлением, сомнению не подлежало. Митрополит продолжал носить свой сан и остался в неведении о редакции грозного правителя. Отныне он мог бы без помех делать великое дело объединения верующих, а многие мысли и слова его послания к пастве попросту перекочевали в известные речи, произнесенные 3 июля по радио и 7 ноября с трибуны Мавзолея.

Русское православие с началом войны оказалось перед сложной нравственной дилеммой. С амвонов церкви многие годы звучали слова о миролюбии, заповедь Иисуса: «Не убий» — и проповедовалось всепрощение. Честь и достоинство Родины требовали преодолеть сомнения, провозгласить праведность защиты Отечества и вступить в решительную борьбу со злом. Такой шаг поддерживало и Священное писание. В Книге псалмов, например, говорится, что «Бог научает рука верных своих на ополчение и персты на брань». (Пс. СХ — III, I.)

«Война — священное дело для тех, кто предпринимает ее из необходимости,— обращался к верующим митрополит Ленинградский Алексей,— в защиту правды... Берущие оружие в таком случае совершают подвиг... и, приемля раны и страдания и полагая жизнь свою за однокровных своих, за Родину идут вслед мучеников к нетленному и вечному венцу».

На первом послании верующим не закончилась публицистическая деятельность патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия. Он еще трижды обращался к священнослужителям и прихожанам с воззваниями, в которых разъяснял суть происходящего, клеймил позором фашизм, несущий осквернение и поругание российской земле. Они были наполнены уверенностью, которая зиждилась не на пустом месте, имела прочную духовную основу, опиралась на всесильную связь времен. Послания были проникнуты надеждой на бога, который, «как и в прежнее время, не оставит нас и теперь и дарует нам конечную победу».

Без сомнения, что она непосредственно ковалась на полях сражений, где, не щадя жизней своих, выполняли ратный долг воины Красной Армии, ее приближали и труженики тыла, неимоверными усилиями создававшие непревзойденные образцы техники и вооружения. Старания земледельцев цементировали общие усилия по разгрому врага. И все же существовал еще один важный фактор, силу и мощь которого в количественном отношении по известным причинам невозможно определить — это православная вера.

К каким только ухищрениям ни прибегали новоявленные отцы Отечества, чтобы растоптать в русских людях духовное начало, уходившее глубокими корнями во многие столетия, чем только ни пытались опоить народ, чтобы исчезли из его памяти образы Творца и Иисуса, на какое варварство ни пускались, чтобы искалечить и разрушить созданное творческим гением и трудовыми мозолями, каким изуверским пыткам ни подвергали служителей церкви и не отказавшихся от нее! Но, очевидно, все же не по зубам доморощенным инквизиторам оказалась великая сила духа, коль сохранились в домах красные углы с иконами и лампадками, а тайком от властей и от продажных соглядатаев родители крестили младенцев, молодожены получали благословение на совместный жизненный путь. Те же, кто закончил его под песнопение «Со святыми упокой», уходили навсегда в родную землю, завещая оставшимся в живых оберегать ее.

Возможно, потому даже с уст некогда крещенных политических бойцов в моменты наивысшего напряжения срывались слова, обращенные не к творцу социализма на земле, а к тому, чье имя испокон веков служило русским воинам надеждой и опорой. С богом поднимались в атаки, его вспоминали в смертный час, его именем напутствовали любимых, оно несло в себе согревающую веру в победу, к его образу прибегали в горькие дни, к нему приходили исповедаться в страданиях и печалях.

Всеобщая беда объединила верующих, заставила забыть об обидах, послужила началом всеобщего патриотического подъема. В нем диссонансом звучали голоса переметнувшихся на сторону врага, и потому православная церковь устами своего владыки предупреждала, что «всякий виновный в измене общенародному делу и перешедший на сторону фашизма, как противник креста Господня, да числится отлученным, а епископ или клирик — лишенным сана».

Не менее суровому осуждению подвергались и те, кто преступил законы Отечества. Их пособничество врагам расценивалось как «полная измена и самому христианству».

Прикрываясь псевдохристианской фразеологией (на пряжке каждого немецкого солдата имелась надпись «С нами бог»), Гитлер вещал миру о необходимости вырвать церковь из рук большевиков. Но если учесть, что фашизм целиком и полностью воспринял философию Нищие, то нетрудно распознать в этом заведомую ложь. Ведь основоположник теории сверхчеловека называл христианские добродетели — сострадание, любовь к ближнему, кротость, милосердие — плебейскими, якобы набрасывающими узду на страсти человека и гасящие в нем способности преодоления самого себя к возведению в высшую ступень.

По странному стечению обстоятельств сам творец антигуманных постулатов снизошел до низшей стадии — безумия — и смирял свой буйный норов лишь при звуке церковных колоколов и голосе матери, которая давала ему твердое обещание взять его в храм. Между тем как его последователя не обременяли себя совестливостью и огнем и мечом уничтожали созданное веками.

...Линия фронта, словно фантастический огнедышащий дракон, извивалась, обдавая огненными струями села, деревни, города, подминала под себя пространство и людей. Горе, страдания, разрушения, казались, железной пятой придавили русского человека к земле, не давая возможности ему свободно вздохнуть и распрямиться во весь рост. В ноябре 1941 года стрелы ударов вермахта указывали на Москву. В памяти современников отложились слова представительницы церковного совета московской Успенской церкви в Гончарах Анны Митрофановны Цивиной. Отдавая свои сбережения, она сказала: «Для армии, которая защищает нашу Родину, мы не должны ничего жалеть...»

Бескорыстие во все времена отличало верующего русского человека, и московские священники воочию доказали это своими вкладами в общенародную копилку победы. По призыву настоятеля церкви Пятницкого кладбища Василия Романова прихожане собирали теплые вещи для бойцов Красной Армии и пожертвовали более полумиллиона рублей. Когда над столицей разразился свинцовый град, многие священнослужители пренебрегли чувством самосохранения и нашли свое место там, где и требовала обстановка. В районе Воскресенской церкви в Брюсовском переулке в дни налетов немецкой авиации она была непростой. Возглавлял противопожарную охрану домоуправления настоятель церкви Николай Бажанов. Трудно сосчитать, сколько зажигалок ликвидировали он и дружинники за период боев под Москвой, сколько домов уберегли от пожаров, какому количеству жителей оказали помощь. Медаль «3а оборону Москвы», которой он был награжден 6 октября 1944 года, наглядное свидетельство мужества отца Николая в нелегкие месяцы боев за столицу.

...Название небольшого поселка Троицкий погост в Калининской области затерялось в сводках Верховного главнокомандования, но именно оно, как в кринице, отразило боль и муки России.

Знал ли командир стрелкового батальона, выделенного для обороны этого небольшого поселка, располагаясь со штабом в каменной церкви Святой Троицы, что сражается за российскую память, которою бережно хранили эти тихие приистровские места? Пожалуй, нет. Да и настоятель собора отец Александр Смородинов, с разрешения которого управление батальона разместилось в церкви, едва ли успел поведать офицерам и бойцам, что защищают они древнерусские святыни. Что здесь на пути к своему ученику Савве Звенигородскому некогда останавливался преподобный Сергий Радонежский, имя которого навсегда связано со славой воинства российского. Что в годы великой смуты московская рать не раз отбивала на берегах Истры набеги литовцев. Что Россия молодая в лице юного Петра здесь одержала, может быть, одну из главных побед над войском царевны Софьи и, наконец, в войну Отечественную 1812 года у Троицкого погоста изрядно досталось французским грабителям.

Над командным пунктом батальона помещался алтарь, а в нем с извечным состраданием к страждущим, которое являл лик Божьей Матери Скорбящей, располагалась ее икона. Некогда она принадлежала внуку Александра Невского Всеволоду Ярославичу и почиталась одной из главных святынь церковного прихода, мирная жизнь которого была нарушена войной.

Она заявила о себе лязгом гусениц немецких танков, гулом артиллерийского обстрела. Сильный мороз, сковавший непроходимые по осени болота и проселки, позволил фашистам прорваться от города Рузы к Троицкому погосту. Население сбежалось в храмы каменной постройки XX столетия и деревянный, срубленный в допетровские времена. Оба храма носили одно название св. Троицы. И в том и в другом светились под образами лампады, люди молились о спасении.

Уличный бой был скоротечен и жесток. Малочисленность защитников поселка предопределила его исход. Давно уже замолчал пулемет на колокольне, все реже и реже в ответ на длинные автоматные очереди шмайссеров звучали нестройные залпы и одиночные выстрелы трехлинеек, и, наконец, утихли и они. У красноармейцев кончились патроны. Фашисты согнали израненных и безоружных бойцов в кучу и совершили самосуд на глазах жителей поселка.

Отец Александр отслужил по убиенным панихиду, а ночью вместе с несколькими помощниками, таясь и озираясь, предал их тела земле. На рассвете он принялся осматривать храмы, и каково же было удивление, когда он обнаружил, что варварский обстрел, которому они подвергались в течение нескольких часов, не только не принес значительных разрушений, но и не принес никакого вреда деревянному храму, который готов был вспыхнуть от малейшей искры. О дне 26 ноября очевидец вспоминал, что «огненные нити снарядов проносились над храмом, не задевая его».

В каменный храм попало четырнадцать снарядов, четыре из них были найдены неразорвавшимися. Уцелели образа Божьей Матери, Спасителя. На иконе Святителя Николая под мечом, который он держал в правой руке, защищая церковь, на ладони левой руки зияла пробоина. Не пострадал и резной дубовый иконостас с образом преподобного Сергия Радонежского с примечательной надписью: «Господи, охрани и защити место сие святое».

Фашисты пробыли в поселке две недели. Все это время жители не покидали храмы. Отец Александр Смородинов с небольшими перерывами сложил молебны. Стоицизм верующих, как явление непонятное и необъяснимое, не прошел мимо внимания коменданта поселка, который пригласил убедиться в этом немецкого пастора. Презрительно и недоуменно взглянув на толпу, склонившуюся в смиренном поклоне перед иконами, пастор что-то буркнул коменданту и махнул рукой. Что означал сей жест, отцу Александру осталось непонятно, только вечером в деревянном храме он обнаружил исчезновение запасов церковного вина и свечей. Бесценный иконостас пересекли из одного конца в другой рваные пулевые отверстия. Ему показалось, что лики святых будто отражали испуг, смятение и скорбь.

9 декабря фашисты согнали всех уцелевших жителей Троицкого погоста в подвал храма и намеревались его взорвать. Поселок, который они вынуждены были оставить под ударами советских войск, запылал, словно огромный костер. Храмы выстояли в этом море огня и дыма, а жители были освобождены от вечного плена, который готовили им фашистские изверги. 11 декабря гул канонады стал удаляться на запад и через Троицкий погост потянулись перешедшие в наступление части 16-й армии Западного фронта. Ею командовал генерал К. К. Рокоссовский. Всякое повидавший на своем боевом веку, прославленный полководец был в недоумении: среди множества пепелищ каким-то неизвестным чудом уцелели два православных храма. Командиры и бойцы выполнили просьбу К. К. Рокоссовского о бережном отношении к христианским святыням и покидали Троицкий погост с чувством благодарности за то тепло, которое подарили они им в лютую стужу памятного всему миру декабря 1941 года. Ведь именно в этом месяце рухнул миф о непобедимости фашистской армии.

В уцелевшем каменном храме св. Троицы на торжественном богослужении о. Александр Дмитриевич Смородинов словами из книги Премудростей Соломона обратился к жителям несуществующего поселка: «Господь возьмет всеоружие — ревность свою и тварь вооружит к отмщению врагам... строгий гнев изощрит, как меч, и мир ополчится с ним против безумцев. Понесутся меткие стрелы молний и из облаков, как из туго натянутого лука, полетят в цель, и как из каменнометного орудия с яростью посыплются грады,— восстанет против них дух силы и как вихрь развеет их. Господь всех не убоится лица их, и не устрашится величия их».

Слезы наполняли глаза людей, стоявших на волосок от смерти, незримой преградой на пути которой стала бескорыстная православная вера. К сожалению, даже она оказалась бессильной для сохранения сотен повергнутых в прах храмов и монастырей России, Украины, Белоруссии. До 23 сентября 1941 года величественное творение Петра Великого и его преемников пригород Ленинграда Новый Петергоф имел пять замечательных храмов. После его взятия немцами не суждено было уцелеть ни одному. Во вместительной Троицкой церкви собралось около двух тысяч верующих. Фашисты, зная об этом, направили весь огонь на святыню, и она рухнула, став общей могилой для ее верных прихожан. Леденящим душу холодом веет от строк сообщений о злодеяниях гитлеровцев на оккупированных территориях, о расстрелах и репрессиях священнослужителей, о мытарствах верующих, об осквернении церквей. И все же они не дают повода к сомнению в окончательном победном исходе народной войны и еще меньше свидетельствуют о растерянности и потере надежды.

В сентябре 1943 года в жизни русской православной церкви произошло знаменательное событие, во многом характеризующее рост ее значения в народной войне. 8 сентября в зале заседаний Московской Патриархии собрались высшие священнослужители России, чтобы избрать святейшего Патриарха. Почти семнадцать лет этот пост пустовал, а обязанности главы церкви исполнял митрополит Московский и Коломенский Сергий (в миру Иван Николаевич Страгородский).

В прошлом корабельный священник, горячий патриот России, он не оставил се в годину великих испытаний, мужественно и стойко перенес травлю и горечь многочисленных потерь среди священнослужителей, превозмог гонения ослепленных невежеством на православную церковь, выстоял в нелегкой борьбе с раскольниками и сумел сохранить во многих колеблющихся верность православной церкви. Не случайно, что в среде российских священников о нем отзывались как об одном «из великих людей современности».

Единодушие епископата было полным, и под здравицу «Аксиос», трижды прозвучавшую под сводами зала, отец Сергий был утвержден Патриархом Московским и всея Руси. Одновременно произошло и восстановление Святейшего Синода.

Незадолго до этого события патриарший местоблюститель митрополит Сергий, митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий и Экзарх Украины митрополит Николай были приняты Сталиным и Молотовым. На этой встрече митрополиты рассказали о намерении провести собор епископов по избранию Патриарха. В короткой заметке в «Известиях» от 5 сентября 1943 года сообщалось, что «глава правительства товарищ И. В. Сталин сочувственно отнесся к этим предложениям и заявил, что со стороны правительства не будет к этому препятствий».

Слово Сталина приобрело силу закона. Известие об избрании Патриарха русской православной церкви всколыхнуло весь мир. На имя Сергия шел поток приветственных телеграмм и поздравлений.

В 1943—1944 годах денежные средства от русской православной церкви шли непрерывным потоком, и общий итог составил «150 миллионов рублей, не считая пожертвований ценными вещами всякого рода». И все-таки есть среди этих миллионов деньги, которые нельзя назвать иначе как подвижнические. Они собраны в осажденном Ленинграде. Митрополит Алексий, когда было прорвано кольцо блокады, назвал сумму в тринадцать миллионов рублей. У скептиков эта цифра, может быть, вызовет ухмылку: дескать, что в то время в Ленинграде значили деньги, на которые ничего нельзя было купить. Но не следует забывать, что заработаны они честным и добросовестным трудом горожан, которые часто вместе с последними рублями отдавали и саму жизнь, и священникам приходилось зачастую тут же в храме сложить заупокойную.

Не лучше, чем прихожане, выглядели и священнослужители. Чаша горя и слез была выпита ими до дна. На многострадальной ленинградской земле слова апостола Павла будто обрели свое второе рождение. «До нынешнего часа и алчем, и жаждем, и наготуем, и страждем, и скитаемся, и труждаемся, делающе своими руками» — так мог сказать о себе каждый из священников города на Неве независимо от сана.

И все же был среди них человек, которого многие ленинградцы считали совестью и надеждой осажденного Ленинграда. Я вспоминаю возвращение нашей семьи из эвакуации, тесную комнатушку, в которой мы долгие годы теснились, лампадка под скромными образами Божьей Матери и Николая Чудотворца. Увы, молитвы отца оказались запоздалыми: мне так и не суждено было встретиться со многими из моих родственников. Но те, кто остался в живых, часто с благоговением и восторгом произносили имя митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия (в миру Сергей Владимирович Симанский). Много позже я увидел его лицо на фотографии в церковном календаре. Но тогда, в детстве, он казался мне богатырем, с голосом, подобным иерихонской трубе, коль слышали его в самых отдаленных уголках города. «Хотя наш град и находится в особо трудных условиях, но мы твердо верим, что его хранит и сохраняет по кров Матери Божией и небесное представительство его покровителя святого Александра Невского».

При упоминании имени митрополита в памяти невольно возникал рассказ тетки, которая находилась в Питере с первого до последнего дня блокады. Детали его изрядно поистерлись, но когда я спрашивал ее: «Так почему же немцы не смогли взять осенью сорок первого город, ведь они же были на его окраине?» — она, незлобивая и миролюбивая по характеру, чертыхаясь, отвечала. «Нехристи они, вот что, и свастика ихняя от племени языческого. Потому-то и не суждено им было пройти по Питеру победным маршем, что встретили перед собой преграду неодолимую. Той преградой был круг, который очертил перстом на карте первосвященник городской Алексий, а затем облетел на самолете по этому кругу и окропил его святой водой. Тут-то и стали немецкие танки, словно вкопанные, и ни на метр не продвинулись вперед, хотя путь им был открыт…»

Со школярской запальчивостью, почти крича, я пытался доказывать: «А наши бойцы, танкисты, артиллеристы, моряки, летчики, что, все три года сложа руки сидели!»

На это тетка спокойно отвечала: «Ни они, ни мы ни дня без дела не обходились. Митрополит же Алексий молился за нас всех денно и нощно. От того господь и даровал многим жизнь, и, как бы упреждая мой очередной вопрос о жертвах, добавляла: Но даже и он не всемогущ и покарал нас за грехи и безверие».

Моя житейская философия, изрядно подогретая атеизмом пионерских и комсомольских вожаков, укрепленная схоластикой обществоведческих учебников, противилась идеалистическому восприятию событии теткой. И лишь много позже я осознал, что эту обыкновенную русскую женщину, которая ежедневно спозаранку отправлялась с бережно хранимой ею дома лопатой на строительство укреплений, питало высокое христианское чувство жертвенности. Для нее оно было естественным, так же как и обостренное понимание личной сопричастности к судьбе Родины. Я не совершу открытия, если скажу, что именно с этими чувствами, смиренно и незлобиво, твердо веря в необходимость искупительной жертвы России, ушли из жизни сотни тысяч ленинградцев.

Факт облета города митрополитом Алексием мне не удалось подтвердить документально, но это, однако, не уменьшает его роли в деле защиты Ленинграда. Многим иногда казалось, что он был вездесущ, хотя не имел автомобиля, а пользовался попутками и трамваем, предупреждающие звонки которого замолкали иногда на целые месяцы. Он спешил туда, где, как он полагал, было крайне необходимо его пастырское слово. Нет, он вовсе не стремился подменить священников той или иной церкви или храма, но, видя, что они выбиваются из сил, голодают, делятся последними крохами с жителями, без сожаления расстаются с немалыми средствами, выходят на дежурство, как рядовые бойцы МПВО для борьбы с зажигалками, желал всячески помочь в их важном деле.

Его знал почти каждый житель осажденного Ленинграда, а слова, сказанные им в Никольском соборе в самом начале войны, передавались из уст в уста: «Никогда не забывайте,— обращался митрополит Алексий к прихожанам,— что только в дружном сотрудничестве фронта и тыла кроется успех полной и скорой победы над врагами». До нее оставалось почти четыре года.

В одну из первых пасхальных ночей 1942 года фашисты словно осатанели. Ощущение жителей было такое, словно разверзлась бездна и город потонул в грохоте и пламени. Причем основную массу артиллерийского огня и бомбовые удары немцы сосредоточили по ленинградским храмам. Митрополит Алексий в эту ночь отправлял службу в Княэь-Владимирском соборе. Внезапно один за другим раздались два сильных взрыва, и когда Алексий с дьяконом Пискуновым вышли на улицу, то обнаружили истерзанный угол собора и большую воронку возле стены.

— И это в пасхальную ночь! — с горечью сказал Алексий дьякону.— Ничего! Будет и по другому. Христос воскресе!.. Наш долг быть твердыми: мы — русские, мы — православные христиане.

Трудно усмотреть в словах митрополита обычную патетику — они выражали безграничный гнев, ненависть и уверенность в победный исход народной борьбы, которая, несмотря на ужасы блокады, жила в каждом горожанине.

Оценивая патриотические усилия священнослужителей Ленинграда, Сталин в телеграмме на имя митрополита Алексия просил «передать православному русскому духовенству и верующим Ленинградской епархии мой привет и благодарность Красной Армии за их заботу о Красной Армии». Можно не сомневаться, что слова Верховного главнокомандующего вызывали подъем и вдохновение.

В выполнении христианского долга митрополиту Алексию большую помощь оказывала родная сестра, монахиня Ефросинья. Ее женские руки, казалось, умели делать все: справляться с хлопотным церковным хозяйством, готовить скромные обеды, которые помогли сохранить силы многим прихожанам. Они с присущей женской добротой и сноровкой ухаживали за больными и ранеными. Терпение и скорбь, которые олицетворяла монахиня Ефросинья, стали символом величия души всех ленинградских женщин.

11 октября 1943 года в Смольном группе православного духовенства из одиннадцати человек были вручены медали «3а оборону Ленинграда». Первым получил награду митрополит Алексий. Следом за ним к столу, на котором стояла ровная стопка коробочек, подходили священнослужители, удостоенные этой награды. В этот день обладателями ее стали настоятель Преображенского собора Павел Тарасов, настоятель кафедрального Никольского собора Владимир Румянцев, настоятель Никольской церкви Б. Охтенского кладбища Михаил Ставнинский. священник Преображенского собора Лев Егоровский, дьякон Князь-Владимирского собора Пискунов и другие.

Радость и гордость священников можно понять. Впервые за годы Советской власти свершилось награждение «служителей культа», притом боевой наградой. Тем самым официально признавались их заслуги и значительный вклад в дело обороны. И все же в этот торжественный момент каждого из них мучило сознание, что враг все еще находится у стен Ленинграда. И когда в январе 1944 года прогремел победный салют, возвещавший о полном снятии блокады, в звуках орудий не потонули разливистый звон колоколов ленинградских храмов и церквей и голоса хоров. В Никольском соборе служил сам митрополит. Начал он службу со здравицы: «Слава в вышних богу, даровавшему нашим доблестным воинам новую блестящую победу на нашем родном Ленинградском фронте».

Стойкость и мужество города на Неве, победа на берегах Волги коренным образом изменили положение русской православной церкви. Совершенно неожиданно для себя несколько лет назад при посещении Волгограда я стал невольным свидетелем разговора двух фронтовых друзей, которых, по всей вероятности, сдружила Сталинградская битва. Они стояли возле известного всему миру «Дома Павлова». Я путешествовал без экскурсовода и полагал, что сведений, которые почерпнул на лекциях по истории военного искусства, вполне достаточно, чтобы иметь представление о кровопролитных боях, развернувшихся за ранее ничем не примечательное здание. Я знал, что старший сержант Павлов возглавлял штурмовую группу, которая вначале выбила немцев из дома, а затем, превратив его в неприступною цитадель, удерживала несколько месяцев вплоть до ликвидации сталинградского «котла». Каково же было мое удивление, когда я услышал, как одни из бывших воинов, который опирался на палку, сказал:

— Знаешь, Петр (за точность имени не ручаюсь.— Б. К.), а ведь наш Павлов до армии будто в монашестве пребывал, и родители у него священники. Может быть, господнее благословение помогло ему отбить все приступы и выстоять.

— Ну, это ты загнул, брат,— ответил ему друг, и ветераны медленно зашагали но улице, удаляясь от дома с громкой мировой славой.

Я тоже заторопился на речной вокзал и только через много лет, когда я стал собирать материалы для очерка, диалог всплыл у меня в памяти. Я бросился листать справочники и энциклопедии, но потом сообразил, что имел бы Яков Федотович Павлов в родне священнослужителей или носил бы схиму, то, зная существующую предвзятость суждений, скрыл бы это.

Но возвратимся к памятному для русской православной церкви 1943 году. Ее авторитет утверждался с каждым днем. О росте его свидетельствует возобновление издательской деятельности Московской Патриархии, прерванной в 1936 году. В 1942 году увидела свет весьма примечательная книга «Правда о религии в России», а в сентябре 1943 года вышел первый номер «Журнала Московской Патриархии».

Фактическое руководство журналом осуществлял ближайший помощник Патриарха митрополит Крутицкий Николай (в миру Борис Дорофеевич Ярушевич), по воспоминаниям современников, человек редкой деликатности, содержательного ума и замечательный литератор, придавший печатному органу российской церкви яркую патриотическою направленность.

Лучшие творческие силы православной церкви со страниц журнала призывали к подвижничеству, чутко держали руку на пульсе событий, воспевали героизм народа и возносили молитвы извечной заступнице Руси Богоматери.

В годику тяжких испытаний,
Постигших Родину мою,
Избавь от бедствий и страданий,
Тебя, воспетая, молю.
Тебе, «избранной воеводе»,
Свое моленье возношу
И для родного мне народа
Победы над врагом прошу.

Не случайно, что издание Московской Патриархии завоевало в кратчайший срок популярность не только в церковных, но и в широких общественных кругах. С первого номера деятельность редколлегии была направлена на консолидацию православного мира. Благодаря усилиям Патриарха Сергия и его сподвижников постепенно исчезала отчужденность в отношениях между различными церквами страны, стали сглаживаться глубокие трещины многолетних разногласий.

С февральской революции 1917 года были прерваны канонические отношения между православными церквами России и Грузии. После продолжительных переговоров патриарх Грузии католикос Каллистрат и представители Московского Патриарха в совместном заявлении, сделанном 19 ноября 1943 года, широковещательно объявили, что «молитвенное и евхаристическое общение между обеими автокефальными церквами-сестрами русской и грузинской к нашей общей радости восстановляем». Следом за грузинскими священнослужителями в лоно Московской Патриархии стали переходить обновленческие священнослужители.

Их примеру последовала Эстонская православная церковь. От имени мирян протоиерей Христофор Винк, священник Николай Кокла и др. давали клятвенное заверение во прекращение раскола и искренне обещали «в дальнейшей церковной работе блюсти верность и послушание Матери Церкви Российской и ее главе Патриарху Московскому и всея Руси». Далеко за ее пределами внутренняя жизнь православной церкви не менее, чем фронтовые известия, вызывала пристальный интерес. Огненная линия, разделившая Европу на два враждебных лагеря, не стала препятствием для проникновения правды в те места, где зарождалось христианство. В конце 1943 года в Московской Патриархии было получено послание из Иерусалима. «Святейшая в Сионе матерь церквей радуется и веселится чудесным событиям в России,— писал Сергию Патриарх Иерусалимский Тимофей,— благословляет и славит трепетное имя Господне, что он вознаградил веру благочестивого русского народа и увенчал оружием правды его священную борьбу за свободу, даруя выдающиеся победы и блестящие триумфы над напавшими».

Среди них были и те, с кем Россию связывали узы кровной дружбы и совместная борьба за свободу против мусульманского ига. Какая идея направляла штык румынского солдата в грудь его христианского собрата россиянина, что искали единоверцы на огромных пространствах России? Теперь, по прошествии многих лет, можно ответить, что нашли они на ее земле бесславный и печальный конец, о котором предупреждало «Обращение к румынским пастырям и пастве...». Его заключал проникновенный призыв: «Румынские собратья — архипастыри и пастыри и все православные люди Румынии! Отрекитесь от союза с Гитлером и будем с вами едиными устами умолять Господа нашего вернуть странам нашим мир и процветание». К глубокому сожалению, раскаяние к румынам пришло с опозданием, когда были пролиты реки христианской крови.

Они лишь по случайности не пополнились ручейками крови славян. И хотя Болгария официально находилась в состоянии войны с СССР, ни один солдат не перешел ее границу, а с территории не прозвучало ни одного выстрела. В том, что этого не произошло, есть немалая заслуга православных священников. «Слава Богу! — говорилось в послании митрополита Софийского русскому народу.— На страх врагов, на радость друзьям в последние два года величественно в беспримерной силе и славе выявилась несокрушимая мощь русской страны... Я, благоговеющий перед освободительницей моей родины (в войну 1877— 1878 гг.—Б. К.), обязанный ей и своим вторым духовным рождением».

Под натиском Красной Армии фашистская военная машина откатывалась на запад. Среди тех, кто нес свободу попранной нашествием земле, были и представители церкви, которым пришлось сменить сутану и клобук священнослужителей на гимнастерку, на солдатскую пилотку или офицерскую фуражку.

Почетный настоятель Тихвинского храма протоиерей Александр Васильевич Солертовский прожил долгую и трудную жизнь, и лишь немногим было известно, что в боях на Сталинградском направлении он был тяжело ранен и, обливаясь кровью, дополз до медсанбата. Уже там он услышал безапелляционную фразу: «Инвалид». Награды за мужество он получил, уже находясь в госпитале. Но не смирился с физической немощью отец Александр, выдюжил и после лечения взошел на амвон. В воспоминаниях прихожан он навсегда остался священнослужителем, который истово и усердно молился за други своя и воспитал многих «...духовных чад... в духе любви к храму Божьему».

В краткой биографической справке, написанной в 1975 году, архиепископ Харьковский и Богодуховский Леонид Лобанев сообщал: «Вступил я в ряды Советской Армии добровольцем и включился в общенародный подвиг в боях на Волге. В июльские дни 1943 года наша часть была гвардейской, а 23 августа она водрузила знамя свободы над многострадальным Харьковом. Боевая армия крепла, в ней было большое число Героев Советского Союза, и наша гвардейская часть несла знамя через всю Украину и одной из первых, преследуя врага, с жестокими битвами прошла через Румынию, Трансильванию; она несла свои знамена над горными вершинами Карпат, Трансильванских Альп, над Венгерской долиной, перешагнула десятки рек, участвовала в сражениях за Будапешт, штурмом овладела главным городом Словакии — Братиславой; громила гитлеровцев в Австрии и в своем победном шествии дошла до столицы братской Чехословакии.

У меня, принимавшего участие во всех этих исторических сражениях, особенно остались в памяти бои в Харькове. Враг в своем отступлении делался злее: он знал, что больше не придет на святую землю русскою...»

Скромность написавшего эти строки не вызывает сомнения. Не потому ли, что тяжелейшие бои под Харьковом запали в сердце, отец Леонид решил навсегда связать свою послевоенную судьбу с городом и приложил немалые усилия для восстановления церквей и храмов.

Протоиерей Владимир Елховский принял решение посвятить жизнь служению церкви не в одночасье. Для этого ему понадобилось пережить трудные версты отступления, тревожные окопные будни, гибель ратных товарищей, мучительные и полные горечи взгляды людей на пепелищах, ощутить радость повержения врага и обрести твердое намерение не допустить впредь вселенского кровопролития.

Став накануне тридцатилетия Победы председателем хозяйственного управления Московской Патриархии, отец Владимир Елховский рассказывал: «Объявление воины застало меня на родине в Переславле Залесском, куда я 21 июня приехал в отпуск. Через день я уже был в Орле, где с группой таких же командиров запаса принимал батальон расквартированного в городе полка. Для меня началась третья в моей жизни война... Следующие этапы моей службы — Курск, Воронеж, 40 дневное вынужденное отступление... за Волгу. Затем, наконец, перелом, и мы двинулись на запад... Дальше бои на Курской дуге... От артиллерийских залпов дрожит земля, за тучами взрывов скрывается яркое июльское солнце. Далее с боями подошли к польской границе, переправа через Буг, города Ковель, Холм, Ровно, Лодзь, Люблин, а возле него Майданек... Население Польши встречало нас овациями, машины забрасывали цветами, спелыми вишнями. Дальше от Вислы до Одера. Я видел, как зверства врага ожесточали людей, но вместе с тем в них сказывалась мягкость русской души...»

Светлый день 40-летия Победы старшина в отставке Виктор Александрович Коноплев встретил в сане митрополита Калининского и Кашинского, хотя, по словам самого иерарха православной церкви Алексия, он был «в двух шагах от смерти, но, по милости божией, выжил».

Короткая биографическая справка, к сожалению, не смогла поведать о многих событиях памятных военных лет. «Я был мобилизован в октябре 1941 года,— сообщал о себе митрополит Алексий.— Вскоре был направлен на Севере Западный фронт, а 5 мая (1942 г — Б. К.) получил ранение. После излечения направлен на передовую, где, будучи рядовым, исполнял обязанности помкомвзвода... За выполнение приказов командования (а мне после гибели командира роты приходилось вести ее в бой) было присвоено звание старшего сержанта и вручена награда — медаль «3а боевые заслуги».

Фронтовикам доподлинное известно, что вакансии взводных и ротных освобождались с необычайной быстротой даже после незначительных стычек. Для них же не является тайной, что в человеке, решившемся поднять бойцов в атаку навстречу смерти, сплетался комок сложных чувств, преодолеть которые было под силу только обладавшему достаточным мужеством. За командирами всех степенен буквально охотились немецкие снайперы. Одна из пуль не миновала старшего сержанта Коноплева. Вновь был госпиталь и мучительная борьба за жизнь. Выдюжил Виктор Александрович и при увольнении в запас в 1945 году вместе со старшинскими погонами стал обладателем грамоты за подписью командующего войсками Ленинградского военного округа Маршала Советского Союза Л. А. Говорова.

И пусть в этот день подобные напутствия получили сотни воинов, слова ее, казалось старшине Коноплеву, были адресованы только ему одному. «В суровое время войны Вы вместе с войсками Ленинградского фронта прошли большой и тяжелый боевой путь, мужественно сражались за Родину, за Ленинград, за свободу и независимость советского народа. Провожая Вас, мы говорим от всей души: спасибо Вам, дорогой товарищ, за честную службу Отечеству. Ваших боевых заслуг в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг. Родина и Ленинград не забудут никогда. Желаем Вам, дорогой товарищ, счастливого пути, радостной жизни и успеха в труде. Будьте и впредь верным сыном своей любимой Родины». Наказ маршала и боевых товарищей отец Алексий реально претворил в жизнь, проповедуя необходимость прочного мира и спокойствия на земле.

В годы войны зло, невзирая на все потуги оккупантов, так и не смогло воцариться в завоеванных ими вотчинах. Летели под откос эшелоны, беспомощными обрубками свисали над реками взорванные мосты, опасность и гибель таили леса, беспокойные сны одолевали даже вдалеке от линии фронта. В городах и селах стали обычными листовки с фотографиями партизанских вожаков, поимка которых оценивалась баснословными суммами.

Когда жители города Звенигородки Черкасской области обнаружили на расклеенных на видных местах объявлениях знакомое лицо священника отца Георгия, а под ним кругленькую цифру в десять тысяч марок, то у многих от строк, в которых священнослужитель обвинялся во всех смертных грехах, пробегал по телу озноб. Сам же отец Георгий Писанко много позже вспоминал: «...16 ноября 1942 года для меня памятный день... гебитс-комиссар г. Звенигородки объявил вознаграждение за мою голову...»

Чем же так насолил немцам православный священник? Отец Георгий встретил войну в 45-летнем возрасте и, как нестроевой, по мобилизации был причислен к тыловым частям. Но кто в первые месяцы войны мог дать гарантию, что тыл вдруг не станет передовой? Так и случилось с полком, в котором служил рядовой Писанко. Окопы, которые воины готовили для отходивших подразделений, пришлось занять им самим и выдержать неравный бой. Оглушенный разрывом снаряда, отец Георгий попал в плен. Выждав благоприятный момент, бежал, но, сопровождаемый обычным для гитлеровских лагерей эскортом овчарок, был водворен в тюрьму. После пыток и издевательств оказался в рабочей команде и отправлен на рытье рвов, возле которых фашисты чинили суд и расправу над советскими гражданами.

Перспектива оказаться в одном из них была вполне реальной для бойца Писанко, за плечами которого имелся неудавшийся побег. Мысль осуществить очередной не давала покоя, но только приобретя надежных помощников, отец Георгий решился на опасное предприятие. Очевидно, план побега был продуман до мелочей, коль он удался. Оттого-то и гнев местного фюрера на мятежного священника вылился в строки объявления и неуемное желание поскорее увидеть его болтающимся на виселице. Но люди, укрывавшие с опаской для собственной жизни отца Георгия, лишили фашистов этой возможности. Слова же его о неизбежном возмездия за злодеяния вызывали не только ярость, но и побуждали к противлению.

Проповеди священнослужителей, оставшихся на оккупированных территориях, имели зачастую не меньший вес, чем сводки Информбюро. В деревню Одражин, что на Гомельщине, в начале войны они и вовсе не доходили. Но однажды в партизанской почте, полученной из Москвы, было обнаружено известное послание митрополита Сергия. Партизаны переправили его священнику одрижинской Успенской церкви отцу Василию Копычко. Еще до получения его отец Василий стал внушать прихожанам мысль о неправедности войны со стороны Германии, о неизбежном ее крахе, а богослужения заканчивал, как правило, молитвами о даровании победы Красной Армии. Прихожане часто слышали такие слова: «Что вы сидите дома? Почему терпите супостатов? Нужно брать оружие и идти к партизанам.»

Сам же отец Василий попал к ним при обстоятельствах, которые подробно описал командир партизанской бригады Н. Шубитидзе в книге воспоминаний о войне «Полесские были», вышедшей в издательстве «Беларусь» в 1969 году.

Я служил тогда под Полоцком и многих партизанских вожаков знал не понаслышке, а с некоторыми из них несколько позднее стал поддерживать тесные отношения. От них я и услышал несколько рассказов о большой помощи партизанам священников. К сожалению, имена и фамилии их стерлись в памяти (я надеюсь все-таки найти их в архивах), и потому воспользуюсь воспоминаниями И. Шибитидзе. «Мы шутя называли его (отца Василия. — Б. К.) своим агитатором и однажды пригласили в лагерь... Копычко долго присматривался к нашей жизни, к порядкам, обошел около десяти землянок и за ужином... разговорился: «Вот и верь этим немцам. Дикари, безбожники, бандиты. Я же вижу, все вы православные, дай бог вам здоровья! »... Было видно, что Копычко... не ошибся в своих представлениях, обещал молиться за нас и помогать чем может».

Дорого обошлось «партизанскому попу» единомыслие с народными мстителями. В конце 1943 года ищейкам удалось установить его связь с лесом и выяснить подлинное значение проповедей отца Василия. Ему и его семье удалось укрыться в отряде, а вот церковь и дом каратели сожгли.

Пядь за пядью отвоевывали советские воины у врага пропитанную кровью родную землю. Вместе с режущей слух необычной тишиной на нее возвращалась мирная жизнь. Там, где каким-то чудом уцелели церкви и священники, скорбные ее оттенки медленно вытеснялись бликами пробуждающегося возрождения. Вместе с благодарственными молитвами о спасении оно являлось в села с забытого за годы войны беззаботного пения птиц, с постуком плотницких топоров, изрядно истосковавшихся по мирной работе. Однако в личных бедах и хлопотах не потонула всеобщая забота о Красной Армии.

Когда в Калуге после освобождения разместилось несколько госпиталей, верующие дали понять больным и раненым воинам, что их выздоровление отныне стало делом не только врачей и медсестер. Книги, бумага для писем, посуда, табак, спички — предметы первой необходимости, собранные в городе и окрестностях, дополняли небогатые возможности госпиталей. Им верующие пожертвовали пятьдесят тысяч рублей.

...Киев, словно обескровленный исполин, медленно возвращался к жизни. В ней нашлось дело и монахиням Покровского монастыря, которые оборудовали помещение для госпиталя, где порой целыми сутками хлопотали возле раненых. Пожалуй, не существовало более отзывчивых, приветливых и терпеливых сестер и сиделок, чем они. Даже когда в здание вселился эвакогоспиталь, монахини не бросили на произвол судьбы своих подопечных и остались работать в нем.

Примером жертвенного служения медицине может служить монахиня Серафима (Зубарева). Коллеги по эвакогоспиталю не подозревали, что военврач Зубарева в качестве лекарств для облегчения страданий раненых в перерывах между операциями и перевязками творит молитвы. Слова, шедшие от души, настраивали на долготерпение, укрепляли надежду на выздоровление. Скольким потерявшим ее вернула Серафима 3убарева, осталось неизвестно. Неисчислим и счет нелегких военных верст, которые она проделала с 3-м Украинским фронтом по дорогам России, Болгарии, Венгрии и Румынии.

Теперь, по прошествии многих лет, мы твердо можем сказать, что наряду с мужчинами священнослужителями, иноками женщины не ослабли ни в вере, ни в молитве.

В женском монастыре в Домбоке близ Мукачева, словно на островке свободы, жили двести пятнадцать детей, которых спасли послушницы из разбитого эшелона, направлявшегося в Германию. Вокруг монастыря рыскали фашистские ищейки, но за все пять месяцев, что отделяли обитателей монастыря до прихода Красной Армии, ни один волос не упал с ершистых голов мальчишек и девчонок. Где они сейчас? Помнят ли слова молитв, которым обучала их настоятельница Феврония и ее помощницы? Не забыли ли о них, повзрослев?

15 мая 1944 года православный мир потрясло известие о смерти Патриарха всея Руси Сергия. В некрологе, подводя итог его трудам, сообщалось, что «...скончался великий иерарх, приведший корабль нашей церкви к тихому пристанищу, отошел в надгробный мир первосвятитель, возведший русскую церковь на прежнюю высоту ее величия». По духовному завещанию Сергия и согласно старшинству среди епископата русской церкви местоблюстителем патриаршего престола стал митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий.

Уже с первых дней своего правления Алексий заявил, что будет неизменно следовать «по пути, начертанному патриархом Сергием», и намерен «отстаивать интересы русской православной церкви как церкви великой страны». На Поместном соборе, который проходил в Москве с 31 января по 2 февраля 1945 года, митрополит Алексий был избран Патриархом всея Руси. Связанные с избранием события, как отмечалось в печати, стали «манифестацией русского религиозно-патриотического единства». Торжества завершились концертом в зале имени П. И. Чайковского, где впервые за многие годы величественно и проникновенно звучало духовное песнопение.



 Б. А. Костин    За други своя


[Становление]   [Государствоустроение]   [Либеральная Смута]
[Правосознание]   [Возрождение]   [Армия]   [Лица]
[Новости]