No graphic -- scroll down
 Б. А. Костин    Милосердие и отвага

Чадца моя, не любим словом, ниже языком, но делом и истиною.

I Иоанна 3.18

Война шелестела планами и картами в штабах, указывала красными стрелами на направления главных ударов, чертила возможные варианты передвижении войск и ответных действий противника, считала количество эшелонов, людей, лошадей, орудия, снаряды, патроны. Она существовала в умах как нечто решенное, и житель Петербурга, ежедневно просыпаясь, спешил выглянуть в окно в ожидании увидеть на рекламной тумбе манифест или услышать звонкие мальчишеские голоса разносчиков газет, сообщавших о ее объявлении.

Не станем глубоко вторгаться в область политики и сложнейших дипломатических маневров — война, которую Россия готовилась начать против Турции, чтобы освободить Болгарию от пятисотлетнего османского ига, встретила полное единодушие и поддержку россиян. Порабощенный болгарский народ словами поэта взывал о помощи:

Народ зовет единокровный,
И час настал — к своим приди,
Что предназначено, исполни,
Завет великий воплоти.

31 октября 1876 года была объявлена частичная мобилизация, началось развертывание Дунайской армии. Среди многих сторон обеспечения боевых действии особую озабоченность вызывала готовность медицинского персонала, госпиталей, обеспечение их всем необходимым для нормальной деятельности.

Медицинская служба русской армии в числе других преобразований военной реформы была далека от организационного совершенства. И хотя были разработаны инструкции «0 сохранении здоровья воинских чинов», «0б обязанностях войсковых врачей до боя, во время боя и после боя», «0 первой помощи раненым», «О борьбе с сыпным тифом, цингой» и т. д., незавершенность и «бюрократически громоздкая многоведомственная система» медицинского обеспечения вселяли серьезные опасения. Они усиливались еще и тем, что в верхах, и это не было секретом, в отношении к предстоящей кампании прочно поселился дух шапкозакидательства и война представлялась как некая promenabe militaire (военная прогулка). «Страшно отрезвляет война,— писал В. И. Немирович-Данченко в дневнике, — когда ее видишь лицом к лицу. Ни блеск побед, ни опьяняющие восторги успеха не сотрут в памяти поразительных картин смерти и истребления».

До отрезвления в высших кругах было далеко, что же касается простых русских людей, то они мыслили несколько по-другому. У многих еще были свежи в памяти безрадостные события, связанные с Крымской войной, когда с полей сражений везли искалеченных, израненных воинов, которых еще долго можно было увидеть на улицах, на папертях соборов, у церквей, стоящих с протянутой рукой, на самодельных протезах, просящих подаяние. Память требовала, чтобы это не повторилось. Раненым и больным русским воинам нужны были забота, уход и попечение. Кто мог лучше это сделать?

Мужчины по указу о всеобщей воинской повинности собирали пожитки и отправлялись к местам сбора, где их распределяли по дивизиям, полкам. Доля женщин в таких случаях хорошо известна — провожать и оплакивать мужей, отцов, братьев. Но, может быть, впервые ко многим из них пришло сложное чувство, которое следом за исчезновением признаков женской слабости заставило задуматься о собственной сопричастности к происходившим событиям. Явление это было стихийным и повсеместным, но отчетливо свидетельствовало о просыпающемся самосознании и ответственности за судьбу Родины в годину испытаний. «Современная война есть война народа, всего государства, на всех сторонах жизни народной отражается влияние войны»,— делал вывод Склифосовский.

Правительственные учреждения, благотворительные общества, славянские комитеты были завалены просьбами женщин, которые во всеобщем патриотическом подъеме русского народа звучали внушительно, но до определенного момента оставались гласом вопиющего в пустыне. Представительницы привилегированных сословий, выходцы из городской мещанской среды, жительницы губернских и глухих уездных городов и сел требовали, настаивали, умоляли, заявляли о своем желании отправиться на театр военных действий и посвятить себя уходу за ранеными и больны. Движение женщин было настолько широким и энергичным, что вызвало определенную растерянность в правящих кругах, явно не ожидавших такого массового проявления патриотических чувств слабого пола.

Вот как, например, звучал один из официальных ответов на многочисленные прошения женщин: «В связи с неопределенными обстоятельствами, отправление множества сестер милосердия является несвоевременным и нецелесообразным; по крайней мере, до тех пор, пока настанет действительная надобность». И это при громаднейшем недостатке в русской армии медицинского персонала, «Воистину вопиющая близорукость!» — восклицал современник.

Поскольку правительство явно не спешило с официальным одобрением почина женщин, первыми откликнулись врачи, которые в частном порядке, бесплатно открыли курсы по подготовке сестер милосердия. В начале февраля 1877 года в Петербурге при Семеново-Александровском госпитале были организованы уроки для желающих, которые собирались три раза в неделю, а затем ежедневно. В числе ста пятидесяти учениц были не только жительницы столицы, но и приехавшие из провинции. Предполагалось знакомить женщин, «насколько это возможно, с данными анатомии и физиологии, хирургии и десмургии, с учением о повязках, гигиеной и уходом за больными и ранеными, с помоганьем при операциях, с измерением температуры, прочтением рецептов и сигнатурок».

Частная инициатива, наконец, была замечена, и «на публичном испытании слушательниц» родственница Александра II великая княгиня принцесса Ольденбургская, главный военно-медицинский инспектор Козлов Н. И., профессора Медико-хирургической академии и представительницы Красного Креста засвидетельствовали, что «в основном молодые девушки в возрасте от 18 до 30 лет по всем разделам программы имеют твердые знания». Всего за шесть недель существования таких импровизированных курсов было подготовлено более 600 сестер милосердия. Инициативу столицы подхватили во многих городах России. В Москве, Киеве, Харькове, Одессе, Курске, Чернигове, Полтаве, Тамбове, Владимире, Саратове, Костроме распахнулись двери больниц и лечебниц, странноприютных домов, где безвозмездно читались лекции, проводились практические занятия по уходу за ранеными и больными.

Последние предвоенные месяцы скупы на свидетельства современников, но и те, что имеются, говорят о том, что в какое бы медицинское учреждение ни заглянули, то «везде обнаружили особое прилежание, усердие и внимание слушательниц», среди которых царила атмосфера подлинного товарищества и взаимопомощи.

Всего в России таким образом, по далеко не полным подсчетам, было обучено около 3000 человек.

Такая активная жизненная позиция русских женщин имела глубокие исторические корни. В далекою старину лечебная практика на Руси была связана с заклинаниями, чародейством, наговорами и другими мистическими действиями и в качестве лекарей, знахарей, кудесников у древних славян зачастую выступали женщины, трудами и заботами которых исцелялись больные в мирной жизни, раненые — в ратной. В летописи сохранилась запись о женщинах, которые «больным служаша, горшки и прочие их сосуды умываша и варения их искушаша, ложицы подаяша, хлеб резаша, брашну приносяша, чашицы подаяша и прочие послужения творяша...».

Но только Петр I законодательно утвердил за женщинами обязанности находиться при больных и раненых. В генеральном регламенте для госпиталей говорилось, что «необходимо работниц иметь для мытья платья и всего белья больных по болезням. Для надзирания над бельем и над работницами иметь во всяком госпитале по одной помощнице из старых вдов или добрых замужних жен...». Еще более конкретен был Петр I в главе 34-й Устава воинского (1716 г.). «Такоже потребно всегда при десяти больных были для услужения одному здоровому солдату и несколь­ким женщинам, которые оным больным служить имеют и платье на них мыть...»

Но петровские времена безвозвратно канули в Лету, постепенно забылись проверенные жизнью положения уставов, и медицинское обеспечение русской армии на продолжительное время стало частным делом военного ведомства и военачальников, что показало наполеоновское нашествие и что абсолютно ярко проявилось в Крымской войне, ставшей синонимом мужества, стойкости и величайшего терпения русского народа. В те трудные годы на всю империю прогремела слава Даши Севастопольской, с восхищением говорили современники о дочерях России Александре Петровне Стахович, Екатерине Михайловне Бакуниной, Екатерине Александровне Хитрово, Елизавете Петровне Карцевой, сестрах милосердия Крестовоздвиженской общины, спасших сотни солдатских жизней.

Уже само название общины говорило о подвижничестве первых военных медсестер России и верном служении наивысшим идеалам христианства: милосердию и состраданию. Облик женщины в монашеском одеянии в белоснежном платке с крестом на челе на долгие годы стал символом человеколюбия. Сочетание служения богу (община располагала небольшой церковью) с решимостью посвятить себя столь необходимому делу давало замечательные результаты.

Учредительница Крестовоздвиженской общины великая княгиня Елена Павловна могла быть довольна — сестры милосердия выдержали самый суровый экзамен — войной.

В Крым было отправлено сто двадцать женщин во главе с сестрой-настоятельницей вдовой офицера Анной Павловной Стахович, которую в военной среде называли начальницей общины. Уместно будет заметить, что медицинские знания в ней давались в значительном объеме, и после курса обучения сестры держали испытания в присутствии врачей и представителей общественности. По уставу общины, после пяти лет усердного служения сестра милосердия могла быть удостоена звания крестовой сестры и получить для ношения на груди на голубой ленте серебряный с позолотой крест.

Но не за награды и отличия совершали христианский подвиг женщины. Самой высокой благодарностью за их труды в Крымской войне стали добрые слова выздоровевших воинов. 30 ноября 1854 года первая партия сестер милосердия прибыла в Крым. Они немедля приступили к уходу за ранеными, и, как писалось в официальном документе, «начатое с любовью и под знаменем животворящего креста дело принесло уже достойные плоды».

Нельзя без восхищения и содрогания читать чудом уцелевшие письма сестер милосердия Крестовоздвиженской общины. В них тесно переплелись эмоции, страдания, нечеловеческие усилия по возвращению в строй воинов, бытовые неудобства и неженское хладнокровие и самообладание. «Поверьте, что мы забыли о себе, живем для наших больных,— сообщала родным сестра-настоятельница,— и надеемся на милость всевышнего, что нас подкрепит в исполнении нашей великой обязанности».

В грохоте разрывов шло сражение в госпиталях и походных палатках с витающей над городом смертью. «С 10-го на 11-е число марта (1855 г.) у нас была сильная пальба, в ночь принесли сорок пять раненых. Сестра Гордынская, мать Серафима и еще три сестры были на дежурстве с полуночи до 11 часов утра, они помогали докторам и были обмыты кровью от многих трудных ампутаций».

Ни вид человеческих страдании, ни бытовые неудобства не могли поколебать уверенность сестер милосердия в необходимости их труда. «...Наконец... началась моя служба богу и человечеству,— сообщала дочерям вдова чиновника Травина,— и признаюсь, ничего не может быть приятнее, как все минуты жизни быть в действии и знать, что этим исполняешь свое название...»

— Хоть потолкайся, матушка, около меня,— просит раненый солдат сестру милосердия Кузнецову — так мне уж легче будет.

Осталось неизвестным, выздоровел этот солдат или нет, а вот судьба ухаживавшей за ним сестры оказалась печальной. «В четверг... хоронили ее. Здешний протоиерей Вениамин и наш монах отпевали ее». Крестовоздвиженская община, кроме Кузнецовой, лишилась еще восьми своих сестер. Н. И. Пирогов писал о них: «Доказано уже опытом, что никто лучше женщин не может сочувствовать страданиям больного и окружить попечениями неизвестными, так сказать, не свойственными мужчинам». Великий русский хирург с возмущением отзывался о людях, которые в силу своей ограниченности с иронией и непониманием относились к использованию женщин на воине. К глубокому сожалению, такие люди находились у рычагов государственной власти.

...С раннего утра 12 апреля 1877 года на скаковое поле близ Кишинева стали стягиваться войска. На парад приехал Александр II со свитой. Митрополит Павел слабым, еле доносившимся до первых рядов голосом зачитал манифест об объявлении войны Турции. На следующий день о нем знала вся страна.

24 апреля Дунайская армия перешла границу Румынии и четырьмя колоннами двинулась к Дунаю. Этот изнурительный почти 600 километровый поход закончился 12 мая, и русские войска расположились на левом берегу нижнего Дуная от Браилова до Черного моря.

С отправкой женщин в действующую армию не спешили. И лишь только после того, как госпитали, двигавшиеся вслед за ней, оказались переполненными больными солдатами и офицерами, вспомнили и о женщинах.

1 мая «по желанию императрицы,— записала в дневник сестра милосердия Крестовоздвиженской общины Белова,— все мы, отъезжающие, явились во дворец для прощания». Прием сестер милосердия, проходивший на половине императрицы, удостоил визитом Александр II. 3 мая после молебна был отправлен первый поезд, в котором уезжали на войну сестры милосердия. Проводы были необычайно торжественны. Великая княгиня Екатерина Михайловна с отпрысками вручила сестрам милосердия «множество крестиков для раздачи больным из действующей армии».

Прием сестер милосердия в Зимнем дворце, появление на проводах двоюродной сестры императора и общественная активность многочисленных представительниц царствующего дома были звеньями одной, уходящей в не столь отдаленное прошлое, цепи. Уже в годы Крымской войны они взяли на себя покровительство над возникшими в различных городах России общинами по уходу за больными.

Первая из них, получившая название Свято-Троицкой, образовалась в Петербурге в 1844 году и содержалась, как написано в официальном отчете, «на проценты с капиталу великой княгини Александры Николаевны». После ее кончины покровительство перешло к императрице, а главным попечителем стал принц Петр Георгиевич Ольденбургский.

Создатели общины ставили перед ней задачи попечения о больных, ухода за ними на дому, призрения и воспитания малолетних сирот. При общине была создана четырехклассная школа, в которой обучалось бесплатно до ста двадцати девочек неимущих родителей. Программа строилась таким образом, что к моменту ее окончания они после успешной сдачи испытаний могли посветить себя благородному служению милосердию. Если девицам устанавливался возрастной ценз восемнадцать лет, то возраст вдов, принимаемых в общину, не должен был превышать сорока лет. Заканчивали они, как правило, свой жизненный путь в богадельне при общине. Уже в первый год своего существования сестры милосердия «посетили на квартирах 21 200 больных» и около трехсот больных поставила на ноги больница при общине. Подобную работу вели и другие общины сестер милосердия. Петровская община, община св. Георгия, община «Утоление печали» в Москве, Благовещенская Крымская община в Ялте с высокими покровительницами во главе. И все же то количество сестер милосердия, которым располагали все общины вместе взятые, было явно недостаточно в случае большого потока раненых.

В 1863 году в Женеве состоялась международная конференция, результатом которой стало принятие Женевской конвенции с последующим учреждением Обществ Красного Креста в большинстве европейских государств. Создание Общества, ставившего перед собой гуманные цели сохранения жизни раненым и больным воинам, нашло горячий отклик в России. В конце 1866 года лейб-хирург И. А. Неранович вынес идею создания Обществ Красного Креста в придворные круги. Вот в каком виде она была преподнесена: «Желая ознаменовать чем-либо особенно полезным радостное событие предстоящего бракосочетания наследника цесаревича с Марией Федоровной», он и доктор Ф. Я. Корель обратились к М. С. Сабининой и высказались за образование Красного Креста, который «везде существовал в Европе, кроме России и Турции».

Но несмотря на всеобщие старания княжны Сабининой, баронессы Фридерикс и самой императрицы, ни устав, редактировавшийся ею пять раз, ни обращение к русскому народу к бракосочетанию готовы не были. Следующей датой было назначено 17 апреля 1867 года, день рождения Александра II. Генерал-адъютанту Зеленому было приказано, чтобы «все было кончено к этому дню». Усилиям и исполнительности Зеленого, уложившегося в срок, российский Красный Крест обязан созданием устава и разработкой основных положений общества, главная цель которого состояла в том, чтобы «содействовать во время войны военной администрации в уходе за ранеными и больными воинами и доставлять им по мере средств своих как врачебное, так и всякого рода вспомоществование». К слову, после утверждения Устава «Русского общества попечения о раненых и больных воинах» А. А. Зеленый был избран первым его председателем. Представляет определенный интерес один из моментов утверждения устава. Московский митрополит Филарет настоял на «резком отделении дам от мужчин в заседаниях». Просьба святого отца нашла отражение в одном из положений устава, где говорилось: «...лица женского пола не могут занимать должности председателя и товарищей председателя главного управления, а также уполномоченных на театре военных действий».

Уже в первые годы своего существования российский Красный Крест доказал свою жизненную необходимость и убедительно продемонстрировал единодушие русских людей, выразившееся в сборе огромных по тем временам денежных средств. «На санитарное дело были пожертвованы миллионы»,— свидетельствовал современник.

В 1876 году Российское общество попечения о раненых и больных воинах выдержало суровую проверку. Десятки русских женщин, надев скромную одежду сестер милосердия, фельдшериц и врачей, отправились добровольцами на войну в Черногорию и Сербию. Об оценке их деятельности говорят воспоминания современников, высказывания официальных лиц. Вот лишь некоторые из них. «Сестры милосердия самоотверженным трудом и любовью сумели заставить черногорцев в своем лице увидеть женщину, которую до сих пор презирали. Сестры завоевали себе несомненные симпатии черногорского населения, и это вполне ясно обнаружилось при их отъезде. Все Цетинье, все, что было в состоянии дотащиться до улицы, все вышло проводить сестер и врачей, все было полно самого непритворного участия к ним». Правитель Черногории писал царю, что «сестры, присланные сюда, оставляют в моем отечестве неизгладимое чувство о милосердии русской женщины; чувство, которое составит новое звено, связующее нас с великой Россией». Эти строки дополняет высказывание видного хирурга А. С. Таубера. «Все, что сделано в Сербии относительно санитарного состояния войск, есть плоды русской земли».

Но война дала понять, что одного энтузиазма в таком важном деле, как уход за ранеными, недостаточно. Необходимы были знания, навыки, организация. Силы «частной помощи» (такое официальное название получили отряды сестер милосердия, лазареты, склады с медикаментами, одеждой и питанием) должны были усилить средства, имевшиеся в распоряжении медицинской службы Дунайской армии. К глубокому сожалению, подробных сведений об их деятельности на войне и в тылу не имеется, не сохранились даже списки, по которым можно было бы установить количество и фамилии женщин, отправленных на театр военных действий. В отчете «высочайше призванный на должность главнокомандующего» П. А. Рихтер сообщает о 300 сестрах милосердия, работавших в госпиталях, на перевязочных пунктах и других формированиях. Данные эти далеко не полные. И приходится верить сообщению, сделанному 13 декабря 1877 года на общем собрании представителей Общества попечения о раненых и больных воинах, что «на службе Общества в Болгарии, Румынии и Ясско-Кищиневском округе... врачей 113, аптекарей 19, студентов 90, студенток 29, фельдшериц 35, фельдшеров 112, сестер 658, сиделок 17, санитаров 360».

Не меньшую трудность для описания деятельности русских женщин в освободительной войне представляет почти полное отсутствие собственноручных свидетельств. Дошедшие до наших дней немногочисленные письма, дневники, воспоминания пронизаны особой скромностью и иногда просто не позволяют установить, кем они написаны, в лучшем случае под ними стоят лишь инициалы.

В ночь с 14 на 15 июня передовые части русской армии форсировали Дунай. Успех переправы был полным и достигнут с относительно небольшими потерями — 295 убитыми и утонув­шими и 420 ранеными. «Большое историческое событие пережито нами 15 июня,— вспоминала сестра милосердия Гривцева,— славный переход через Дунай долго останется в памяти у всех».

Первые жертвы, первая кровь, первые человеческие муки. «Привезли раненых. Боже мой, какой ужасный вид! — зависала в свой дневник сестра милосердия Духонина.— Мясо висит кусками, раны страшные, не могла смотреть равнодушно на все эти виды и боли наших страдальцев! Нервы одолели, не хватило характера — убежала... Но вот везут еще раненых... Я опять вернулась назад... и принялась за дело, как опытная сестра милосердия. Нельзя выразить того, как я чувствовала себя счастливой, когда мне удавалось сделать удачную перевязку и облегчить муки страдальцев».

Уже в Зимнице, где написаны эти строки, профессор С. П. Боткин сделал вывод, что «много раненых и мало врачей». Таким положением был озабочен и Н. В. Склифосовский, который задолго до переправы телеграфировал главному военно-медицинскому инспектору Н. И. Козлову об отправке в Болгарию выпускниц высших медицинских курсов.

Курсы ученых акушерок, открытые в Петербурге «в виде опыта» в 1872 году «сроком на 4 года» по инициативе военного министра Д. А. Милютина, при содействии Н. И. Козлова и профессоров Медико-хирургической академии, настойчивости и активности общественных деятельниц М. В. Трубниковой, А. П. Философовой и других стали первым высшим женским медицинским учебным заведением России. Курсы, срок обучения на которых вскоре был увеличен до 5 лет, готовились к первому выпуску. Забегая вперед, можно сказать, что он так и не состоялся. Еще в мае шесть выпускниц получили согласие военного министерства на отправку в действующую армию. Следом за ними на Дунай отправились еще двадцать два человека. Среди них получившие особую известность еще во время сербско-черногорско-турецкой войны Софья Ивановна Бальбот, Вера Петровна Матвеева.

Если к необходимости участия на войне медицинских сестер общественное и официальное мнение пришло к общему заключению, то в отношении женщин-врачей, которых в России насчитывалось единицы, не было не только подобия единомышления, но и туманно просматривалась перспектива использования их в мирной жизни. Ведь даже после окончания высших медицинских курсов и сдачи испытаний на звание лекаря женщины «получали право практики с разграничением пола больных». «В практическом применении,— констатировал главный военный медицинский инспектор,— оно было бы крайне затруднительно, а для общества невыгодно». Когда уже смолкли пушки и настало время подводить итоги, главный врач 63-го военно-временного госпиталя А. Н. Аменитский, оценивая «затею» Н. Ф. Склифосовского, скептически замечал. «Больные и раненые, не привыкшие видеть в женщине врача, поначалу недоверчиво относились к ним… И потому нередко требовали доктора для пособия, но впоследствии это недоверие исчезло... Суждено ли женщинам-врачам действовать на полях будущих битв — трудно сказать. Вообще, же женщинам-врачам не место на войне». Нетрудно заметить, что главный врач противоречит сам себе.

Выпускницы курсов, добровольно отправившиеся в армию, получали удостоверение, в котором говорилось, что они «уволены в отпуск в Румынию для поездки с санитарным отрядом сроком... впредь по 1 октября текущего года». Главное управление Красного Креста установило им жалованье — 75 рублей в месяц и подъемные — 150 рублей, офицерское довольствие и бесплатный проезд в вагоне II класса.

Перейдя Дунай, русские войска продолжали наступление по трем направлениям: на запад, где главные события развернулись вокруг Никополя и Плевны, на юг — к Шипкинскому перевалу, через который вел кратчайший путь к столице Турции, на восток — в направлении Рущука. Следом за войсками в Болгарию вступили 5 военно-временных госпиталей на 3150 мест, несколько лазаретов Красного Креста, питательные пункты, аптечные и вещевые склады, чуть позднее к ним присоединились летучие санитарные отряды, сформированные в Петербурге.

Где бы ни находились корпуса, дивизии, бригады, полки, какие бы задачи они ни решали, как бы ни изменчива была обстановка, всюду за ними следовали люди, готовые в любую минуту вступить в борьбу со смертью. «Началась наша военная жизнь,— сообщает сестра милосердия Георгиевской общины из-под Тырнова.— Вот уже больше 2-х недель, как мы, семнадцать сестер, живем в одной комнате, в которой, кроме весьма плохих кроватей, нет никакой мебели».

Быт сестер милосердия и женщин-врачей был далек от минимума удобств. «Сестры при госпитале,— писал С. П. Боткин,— располагались в юртах. Вчера при мне в железном ведре им принесли щей, в другой кастрюле котлеты рубленые, в третьей кастрюле картофель жареный. Все это холодно, невкусно; есть это нужно, сидя на пустых ящиках и держа тарелку в одной руке, а другою справляться вместо вилки». Нередко врачи и сестры оставались сутками на одних сухарях. А ведь были и парадные борщи, и битки в соусе, готовившиеся к визиту высоких гостей.

Вступление русских войск на землю Болгарии и освобождение первых городов вызвало в болгарском народе особый прилив братских чувств. Русские женщины стали свидетельницами их искреннего проявления. Вот как описывает встречу в Тырнове сестра милосердия Георгиевской общины. «Трудно описать восторг болгар при виде первых русских женщин. Люди окружили нас, всякий предлагал у него остановиться. Мы вошли в ближайший дом. Надо было видеть радость хозяев: старые и малые — все пришли в нашу комнату с нами поздороваться, сказать свое приветственное слово: «добре дошла», не знают как посадить, как угостить».

Не менее теплый прием был устроен русским женщинам в Габрово. «Глубоко тронула меня одна болгарская старушка,— писала на родину сестра милосердия, подписавшаяся инициалами А. К.— Задыхаясь, она подбежала ко мне с цветами в руках, стала гладить меня по лицу, потом взяла мою голову в обе руки, перекрестила и сказала: «Такая младая, да поможет тебе господь». На болгарской земле русские женщины наглядно убедились, что стоило болгарскому народу пять веков турецкого владычества. «Нельзя было при виде их (болгар.— -Б. К.) не удивиться терпению этих страдальцев и не признать варварства турок,— сообщала в письме Александра Александровна Теплякова,— так изуродовавших людей и не щадивших даже грудных малюток. Казалось, радоваться этому несчастному народу в диковинку».

В июле и в августе главные события развернулись на Шипке. Армия Сулеймана-паши рвалась в Северную Болгарию. Героизм защитников Шипкинского перевала достаточно известен. Менее подробно описаны события, происходившие в тылу русских войск и болгарских ополченцев.

Нелегкие дни переживали те, кто работал в дивизионных лазаретах, на перевязочных пунктах, в госпиталях. «Подъезжая к Габрову,— сообщает в своем дневнике жена командира Подольского полка Е. В. Духонина,— мы были поражены неприятным известием, что начальник дивизии генерал Драгомиров сильно ранен и ждет прибытия нашего лазарета. Несмотря на позднее время (12 часов ночи), весь медицинский персонал и я отправились в монастырь навестить раненого.. При нем находилась сестра Красного Креста Юханцева... К нам вышел ординарец и передал приказание... приготовиться сопровождать генерала в Россию».

За время невероятно жестоких боев и героического шипкинского сидения через руки четырех сестер милосердия: Софьи Александровны Энгельгард, Ольги Николаевны Юханцевой, Александры Александровны Тепляковой и Елены Васильевны Духониной — прошло более трех тысяч раненых и обмороженных русских солдат и болгарских ополченцев. «Окончился пятисуточный кровавый бой на Шипке. Целый день подвозили раненых, ко мне поместили еще 150 человек. Работы страшно много»,— записала в свой дневник Духонина. «Пятнадцатого августа прибыл к нам в Габрово профессор Склифосовский с двумя ассистентами и несколькими врачами Красного Креста,— сообщала в письме А. Теплякова.— С появлением профессора в операционную комнату с раннего утра до поздней ночи вносили несчастные жертвы, хлороформировали их и, предав тяжелому сну, начинали действовать ножом и пилой. Долго не могла я слышать звука этой пилы по обнаженной кости и видеть отрезанные валяющиеся члены ».

На смену неимоверной жаре пришла осень с проливными дождями, сырыми густыми туманами, с темными долгими ночами, и, как говорили, «на место Сулеймана явился другой враг — мороз». На 20 ноября в лазаретах 9-й и 14-й дивизий находилось 2600 человек, и по мере усиления холодов эта цифра возрастала. Шипкинская оборона, вписавшая героическую страницу в летопись русско-турецкой войны, стала еще одним подтверждением беспредельной стойкости русских солдат, верности их воинскому долгу и величайшего терпения. Никогда не изгладятся в памяти русского и болгарского народов эти месяцы, кровью скрепившие братскую дружбу, и никогда не будет прощения бездушию и бездарности высшей военной верхушки, обрекавшей на невыносимые трудности и напрасную гибель тысячи лучших сынов России и Болгарии.

Суровая действительность начисто опровергала бытовавшее мнение, изображавшее раненого воина картинным героем с богатырским здоровьем, для которого любая рана пустяк и пребывание в госпитале — лишь досадная случайность. «Велик русский солдат!» — восклицала сестра милосердия Ю. П. Вревская. Но величие солдатской души проявлялось не в псевдогероизме, а в обыденности и даже прозаичности военных будней. «Что за нежные, любящие сердца скрываются за этими грубыми шинелями,— писала родным сестра милосердия Гривцева.— Иногда даже больно видеть, до чего они благодарны за каждое доброе слово, за каждый ласковый взгляд». «Солдаты наши положительно какие то святые: кротость и смирение их для меня были непостижимы»,— вспоминала А. Теплякова.

Но и женщины ни в чем не уступали мужчинам. Так же, как солдаты и офицеры русской армии, они выдержали суровую проверку войной и заслужили своими делами всеобщее восхищение и уважение. «Я видел их 12 числа (сентября.—Б. К.),— писал военный инженер на Шипке генерал Д. Кренке,— они бродили как тени, но работали и не хотели оставить своего поста».

Небольшой болгарский городок Плевна следом за Шипкой стал местом драматических событий. Трижды пытались взять Плевну «открытою силою», и трижды пришлось пережить горечь неудач. «Первое дело под Плевной было неосторожностью, второе — ошибкой, третье — преступлением», — констатировал С П. Боткин. Так или иначе, каждое было оплачено десятками тысяч жизней, реками русской крови.

Если на Шипке сестры милосердия работали в относительной безопасности, вдалеке от места сражения, то при штурмах Плевны, особенно при третьем, их и женщин врачей можно было увидеть на передовых позициях, делавших не только перевязки, но и принимавших участие в сложнейших хирургических операциях. А ведь и здесь дело доходило почти до абсурда. В дневнике врача Варвары Некрасовой сохранилась запись: «Врачи (мужчины.— Б. К.) стараются показать нам, что мы им неровня, что мы столько не смыслим, что мы врачами не будем». Среди некоторых мужчин-врачей бытовало мнение, что «барышни» едва ли способны быть хирургами «ввиду нервозности». Конечно, такой точки зрения придерживались далеко не все. Уже в день Третьей Плевны на одной из осадных батарей младший врач Софья Бальбот доказала, что у женщины достаточно хладнокровия знаний, умений, и даже грохот сражения, свист пуль и разрывы снарядов не в состоянии были помешать операциям. Она же в течение четырех дней, работая в подвижном лазарете 16-й пехотной дивизии, располагавшемся в деревне Тученица, находившейся вблизи боевых порядков, «наложила около 30 гипсовых повязок и проделала более десятка сложных и простых операций». В 47-м военно-временном госпитале «г-жа Бантле произвела ампутацию бедра и экзартикуляцию всех пальцев, Соловьева — ампутацию бедра в верхней трети, Матвеева — резекции локтя, ампутацию голени, плеча, Остроградская — ампутация голени».

Выписка из госпитального отчета далеко не полна и все же наглядно свидетельствует о первых самостоятельных шагах женщин-врачей.

Третья Плевна с ее многочисленными жертвами открыла глаза на вопиющее пренебрежение высшего командования к медицинскому обеспечению войск. В какие неисчислимые жертвы это вылилось — широко известно. На своих полотнах В. В. Верещагин с документальной точностью изобразил труд сестер милосердия на перевязочном пункте. Здесь все казалось красным: одежда, белье, обувь, оружие. И среди этого странного переплетения человеческих тел, отрешенности и безысходности, стонов и криков о помощи, невыносимого смрада — русская женщина. Какими силами необходимо было обладать, чтобы все это выдержать? Очевидно, под острым впечатлением пережитого написаны стихи:

Грустно... жутко... страшно в низеньком бараке.
Что ни взор — то мука... что ни шаг — страданье!
Вопли... бред ужасный... стоны... скрежетанья!
«Ох, конец, сестрица!.. Пить!... Воды скорее!..»
«Где сестра? Ой, тяжко!.. Смерть мне!..»
«Ох, сползла повязка — на, поправь, сестрица!..»
«Жарко!.. льду!.. сгорю!.. душит огневица!»
Сил нет хладнокровно слышать эти звуки,
Видеть эти лица... эти злые муки!..
А она, как ангел — безмятежный, ясный,
Носится неслышно в той среде ужасной.

«Эти женщины принесли много пользы на главном перевязочном пункте,— оценивал труд сестер милосердия Склифосовский.— И несмотря на то, что пришлось им пережить самые тяжелые испытания в памятный день 30 августа 1877 года, они вынесли все невзгоды мужественно и работали до конца. Может быть, то был единственный пример деятельности сестер милосердия под неприятельскими выстрелами».

Склифосовский, конечно, мог и не знать, что в сражениях на реке Ломе и у Иован-Чифтлика женщины-врачи и сестры милосердия работали в непосредственной близости от поля боя. Об том читаем в дневнике врача Софьи Бестужевой: «12 октября вместе с врачами мы подавали раненым хирургическое пособие. Там же трудились шесть сестер на самом поле сражения под огнем, которые справились с 500 ранеными». В октябре, когда прибывшая из России гвардия штурмовала Горный Дубняк, сестры милосердия Надеждина, Высоцкая, Тихомирова, Шеховская находились за боевыми порядками наступавших войск. В письме к сестре Юлия Вревская сообщала: «Я видела летящие снаряды и дым... К нам непрерывно приносили окровавленных офицеров и солдат. Весь день до поздней ночи мы перевязывали. Нас было только три сестры…»

Ни реальная опасность для собственной жизни, ни страх перед свистом пуль и разрывами снарядов не могли удержать женщин в тылу, когда решалась судьба того или иного сражения. И здесь не обошлось без косноязычия. Невежды распространяли нелепые слухи, будто бы «барыни и барышни нуждаются в сильных ощущениях».

Стремление женщин находиться как можно ближе к полю боя и оказывать помощь раненым не укладывалось ни в какие инструкции и еще менее исходило из «особенностей женской психики». Время убедительно доказало, что это был поистине исторический шаг в судьбе военно-полевой медицины.

Из полковых и дивизионных лазаретов, перевязочных пунктов, разбросанных по всей Болгарии, нескончаемым потоком шли телеги с ранеными, которых направляли в военно-временные госпитали. При постоянном недостатке транспортных средств, при «спешной и лихорадочной эвакуации» многие раненые и больные так и не смогли дождаться отправки в госпиталь, да и для тех, кто попадал в очередной транспорт, путь по каменистым дорогам становился зачастую последним.

Но и в госпитале мучения раненых и больных солдат и офицеров, выдержавших перевозку, не заканчивались. Госпитальную обстановку описывает сестра милосердия Крестовоздвиженской общины. «Госпиталь — это машина, где всякое колесо знает свое дело и идет, как его поставили и пустили. Каждый служащий знает и исполняет свои обязанности. Фельдшер обязан каждое утро перевязать больных, дать лекарство, доктор обязан каждый день навестить больных, старший врач контролирует ординатора, старшего врача контролирует всевозможное начальство, налетающее с таким громом и молнией, что, кажется, все разнесет...»

Но госпиталь — это еще и один из рубежей, где шла борьба за жизни русских воинов, за быстрейшее их выздоровление и становление, и не разносы начальства, а труд самоотверженный, с полной самоотдачей, стал на пути смерти. И не последнее слово в этой борьбе принадлежало женщинам.

Госпитальная палатка. Тусклый свет сальной свечи, стоящей в миске на грубо сколоченном столе. Деревянные нары, разделенные узким проходом, по которому едва можно протиснуться. Входит сестра, молодая девушка в скромном аккуратном костюме.

— Здравствуйте, братцы! — звучит в палатке ее звонкий голос.

Начинается перевязка. Сестра шутит с солдатами, смеется, рассказывает о новостях, и, как замечал очевидец, «по крайней мере духовное состояние больных весьма улучшается».

О возрасте сестер милосердия, принимавших участие в войне, почти ничего не известно. Среди них были и те, кто находился в осажденном Севастополе. «Старушка Карцева,— писал корреспондент Максимов,— переносит пока войну геройски». Сама же Карцева в письме родным сообщала: «Не тоскуйте обо мне. Я молодцом и, кроме начавшегося с осени ревматизма, никаких недугов не знаю».

«Премилая особа была эта госпожа Панкратова,— вспоминал один из раненых офицеров.— Женщина уже пожилых лет, простого, надо полагать, происхождения, безо всякого почти образования, она тем не менее являлась любимицей нашего барака... Какая это была хозяйка! Главным образом благодаря ей мы вовремя пили чай, вовремя обедали, вовремя угощались водочкой и красным вином».

Немного сведений сохранилось и о социальном происхождении женщин-медиков. Так, врач П. В. Цесаревский, описывая рабочий день сестры, приводит интересные подробности: «Дело начиналось в 7—8 часов утра и длилось иногда без перерыва до 10—12 часов ночи; обедать приходилось на ходу, здесь между больными, которых иногда скапливалось до 3000; иногда и слать валились здесь же, не было сил дойти до дома. Но вот уже все ушли... а наши сестры, хотя бы та же баронесса Вревская, уже сидит у кого-нибудь из раненых и пишет от него письмо к его родным, другая — Булгакова — вычесывает какому-нибудь солдату полную паразитов голову, там около особенно тяжелых больных дежурит Голицына или Корнилова...»

Как видно, война в значительной степени стерла грани социального неравенства, и рядом с представительницами знатнейших российских династий (в госпитале в Беле работали дочь сенатора Дундукова и княгиня Нарышкина) рука об руку трудились девушки, поиски высокородных родичей которых в геральдической книге привели бы к нулевому результату.

Появление женщин на войне породило серьезную нравственную проблему, и, как многие отмечали, женщины пронесли через испытание огнем свою совесть и честь незапятнанной. На этом фоне неприглядно выглядит инцидент, происшедший в лазарете Георгиевской общины. Находившийся вблизи главной квартиры он стал объектом частых посещений Александра II. Причина — в нем трудилась очень красивая сестра милосердия, по странному совпадению носившая фамилию «Романова», которой император стал уделять особое внимание. Елизавета Петровна Карцева, старшая сестра общины, заметив это, с первой же партией раненых отправила её в Россию. При очередном посещении лазарета Александр II, заметив исчезновение понравившейся ему сестры, прямо спросил Карцеву: «А где же сестра Романова?»! Елизавета Петровна ответила: «Она уехала сопровождать больных сестер в Петербург». Царь все понял, наскоро закончил визит, сухо попрощался и покинул лазарет.

Чины главной квартиры рангами поменее использовали любую отдушину для флирта. «В этом случае и лицам довольно высокопоставленным следовало подчас поучиться у простого солдата!»— восклицал современник. Ласковым именем «сестрица» называли они сестер милосердия. «Век не забудем! »— говорили выздоравливающие. «Прощай, родная! » — шептали умирающие, вручавшие сестрам скромные сбережения и просившие отписать в письме, что «умер за святое дело». Ушедшие из жизни могли не сомневаться — последнее поручение будет выполнено.

«Насколько мне приходилось замечать отношение солдат к милосердным сестрицам,— вспоминал врач 47-го военно-временного госпиталя,— за очень немногими исключениями отношения эти отличались всегда крайне симпатичным характером. Сестры, вполне свободно толковавшие и смеявшиеся с солдатами, всегда могли рассчитывать на удивительную деликатность простого солдата».

С Александром II связан еще один довольно примечательный эпизод. Ни для кого не было секретом, что война предоставила прекраснейшую возможность для наживы чиновникам товарищества, занимавшегося снабжением армии. Еще больший хаос царил в финансовом хозяйстве. Согласно императорскому указу, «чтобы сестры, не заботясь о пропитании, могли отдаваться своему делу, для этого сверх офицерской порции... отпускается каждой сестре по 30 р. ежемесячно, а на снабжение их форменным обязательным костюмом 100 р. единовременно». Но далеко не все даже хорошие указы выполнялись, и Александр II в этом убедился.

«При осмотре госпиталя,— сообщает в Россию С. П. Боткин,— несколько сестер милосердия просили государя приказать им выдать жалованье. Неизвестно, что из этого выйдет». На это с определенной точностью ответил В. И. Немирович-Данченко, по совпадению обстоятельств встретивший «проштрафившихся» девушек по дороге в Россию. «Жалованье, конечно, им не выдали»,— заключает корреспондент.

В воспоминаниях Ольги Юханцевой сохранилась запись беседы. «Сестричка, а жалованья сколько получаешь?» — спросил раненый солдат. «Жалованья мы и вовсе не получаем,— последовал ответ.— Мы рады, что можем хотя бы немного помочь вам».

О полнейшей боскорыстности и честности сестер милосердия свидетельствует участник войны: «Солдаты с неохотой отдавали деньги госпитальному бухгалтеру и считали сохранными их только в руках у сестрицы, так как знали, что она их не обидит и в случае смерти отошлет семье».

3 ноябре после продолжительной и изнурительной осады пала Плевна. Эта весть с быстротой молнии разнеслась по всей русской армии. Раздался всеобщий вздох облегчения. Всем казалось, что самое трудное теперь позади и война скоро кончится. Но впереди еще был переход через заснеженные Балканы, разгром армий Вессель-паши и Сулеймана-паши, трудные версты наступления па Константинополь.

Последние месяцы войны, пожалуй, были для женщин, находившихся в действующей армии, самыми драматичными. Следом за войсками по узким, труднопроходимым горным дорогам шли госпитали, лазареты, склады. Но еще до того, как основные медицинские силы оказались по ту сторону Балкан, вместе с передовыми отрядами, преодолевая суровую стужу, шли сестры милосердия. готовые в любую минуту прийти на помощь героям. В дневнике А. А. Тепляковой о переходе через Иметлийский перевал повествуют следующие строки: «Узенькая тропинка, по которой мы шли, упираясь на длинные палки, круто поднималась вдоль обрыва... Страшно было смотреть, как по ней втаскивали наши солдаты горные орудия. При штурме турецких креплений при Иметли был ранен полковник Куропаткин (начальник штаба Скобелевского отряда.— Б. К.) и я и Софья (Энгельгард) двое суток не отходили от него».

Почти одновременно в дневнике Е. В. Духониной появилась запись: «Казалось, что силы вот-вот покинут нас. И все же мы были в хорошем настроении духа, так горды и счастливы, что мы две первые, перевалившие через Балканы…» Участница перехода, оставившая под воспоминаниями инициалы А. К., рассказывая о преодолении Балкан, писала, что «при переходе через горы, кто ехал верхом «по-мужски», кто на подводах, запряженных волами, делая по 15—20 верст в сутки. Ночевать приходилось где попало, утром с одеяла приходилось стряхивать лед».

Но трудности на этом не закончились. За Балканами на русскую армию со всей силой обрушился тиф. Он бросал десятки, сотни солдат на ложе из соломы, на доски или просто на голую землю. Он шел вместе с войсками, догонял их в местах, где они располагались на непродолжительный отдых, и, словно многорукий жнец, обрушивался на людей. Его разновидности, еще недостаточно изученные, уносили в день иногда сотни жизней. Борьба с тифом и другими болезнями была не менее тяжелой и жестокой, чем с противником, и на переднем ее крае находились женщины.

«Вид моей палаты произвел на меня потрясающее впечатление,— вспоминала сестра милосердия Георгиевской общины.— Больных можно было делить только на два разряда: в тифе и после тифа. Первые были ужасны со своими налитыми кровью глазами, с привязанными горячешной рубахой рукавами к кровати; они кричали дикими нечеловеческими голосами. Другие лежали в совершенном беспамятстве, и только слабое, едва слышное дыхание показывало, что еще не поборол их страшный бич, хотя и отнял всю силу, положив и обратив в колоду... Лежали тут и выздоравливавшие, одержавшие такую блестящую победу над врагом...»

С тифом велась не только борьба, но параллельно шло изучение. Выпускница Высших медицинских курсов Варвара Некрасова работала над патологией тифа. В ее незавершенных записках удается проследить стремление к самосовершенствованию и научной разработке малоизвестных вопросов медицины. Об условиях, в которых ей приходилось работать, читаем в ее дневнике: «Многие раненые лежали не в палатках, а просто под навесом. Чтобы залезать туда, нужно изогнуться в три дуги и там уже ползать на коленях от одного больного к другому; вчера я так тридцать человек осмотрела, причем вылезаешь оттуда вся обсыпанная насекомыми». В некрологе о Некрасовой писалось, что она «пала жертвой не только чрезмерных самоотверженных трудов, но и научной пытливости». На могиле Некрасовой в болгарском местечке Систово остановлен памятник с надписью: «Больше сия любви никто же не иметь, да кто душу положит за други своя».

Уже много позднее на одном из заседаний представителей Общества попечения о раненых и больных воинах были произнесены такие слова: «В минувшею войну русский врач и фельдшер, редкий лазаретный и госпитальный служитель наших армий не перенес сыпного тифа или другой какой либо болезни...» В отчете приводятся и цифры. «Умерших врачей было 115 человек, умерших нижних чинов (фельдшеров) 401 человек, из коих от тифа — 268 человек».

Не поддается вычислению лишь цифра заболевших и умерших женщин. Так, П. А. Илинский сообщает, что «из 131 сестры милосердия Благовещенской общины больны 124, умерло — 2». У него же имеются сведения, что за время кампании 50 женщин скончались от болезней и среди них врачи: В. Некрасова, О. Быстроумова, фелъдшерицы А. Афанасьева, О. Бочарова, сестры милосердия Ю. Вревская, В. Новикова, О. Лбова. Характерен эпизод, описанный В. И. Немировичем-Данченко в дневнике. «Сестра Васильева заболела тифом, потому что отдала больным все теплое платье, которое у нее было, и даже свое одеяло. Она слегла, а через две недели скончалась. Хоронили ее в серый ненастный день. Резкий ветер пронизывал до костей. Я обратился к сестре, шедшей за телом подруги и дрожавшей от холода: «Вам бы поберечься!» В ответ мне было: «Где тут беречься. Посмотрите-ка, вчера еще восемьдесят тифозных прибыло... Кто за ними ходить станет!» Останки одной из сестер милосердия Марии Александровны Ячевской были доставлены в Петербург. Вот как описываются похороны в «Вестнике народной помощи». «При многочисленном стечении народа с вокзала Николаевской железной дороги и до Волкова кладбища гроб двигался по живому людскому коридору... Она являлась там, где более встречалась надобность в ее энергической деятепьности, вызывавшей удивление и благодарность всех окружающих» В конце заметки помещены стихи.

До конца несла ты крест свой безответно
и сошла со сцены незаметно.

12 февраля 1878 года передовой отряд под командованием генерала Струкова оказался в Чорлу, всего в 80 километрах от Стамбула. Такой близости к столице было вполне достаточно, чтобы турецкое правительство запросило перемирия. Через несколько дней оно было подписано обеими сторонами в Адрианополе. Подписание перемирия вызвало «всеобщий восторг и радость». На улицах Адрианополя долго не умолкали музыка, пение, возгласы «ура!»; несмотря на весеннюю грязь, болгары под звуки волынки дружно плясали, взявшись за руки, «Хоро».

Это настроение достигнутой победы омрачалось огромным количеством больных, цифра которых на середину апреля 1878 года доходила до 140 000 человек. Можно представить, какие нагрузки выпали на долю женщин, прежде чем последний транспорт с больными и ранеными отправился в Россию. Сестры милосердия покинули Болгарию в августе месяце. Незадолго до отъезда всем женщинам, принимавшим участие в войне, уполномоченный Красного Креста Панютин роздал бронзовые медали на андреевской ленте с надписью «Не нам, не нам, а имени твоему». Позднее все участницы русско-турецкой войны получили памятную медаль, а сестры милосердия Духонина, Ольхина, Полозова, Юханцева, Энгельгард были награждены «особыми серебряными медалями «За храбрость».

Совсем не случайно, что уже тогда женщин называли «солдатами здоровья». Они и умирали как солдаты. Не имея чинов, они с честь проносили через горнило войны высокое звание русской женщины. И даже через многие годы участники войны с большой теплотой вспоминали о сестрах милосердия. «Прошло уже 18—19 лет с тех пор, — писал в одном из писем П. В. Цесареский, земский врач, участник войны, — а все еще как живые стоят передо мною эти труженицы в блеске окружающего их ореола милосердия, добра, ласки, заботы, участия, усердия к делу, неутомимости, самоотвержения…» Знакомый со многими женщинами — участницами войны не только по корреспонденциям, Ф. М. Достоевский давал им такую оценку: «После нынешней войны, в которую так высоко, так светло проявила себя наша женщина, нельзя уже сомневаться в том высоком уделе, который несомненно ожидает ее между нами. Наконец-то падут вековые предрассудки, и «варварская» Россия покажет какое место отведет она у себя «матушке» и «сестрице» русского солдата, самоотверженице и мученице за русского человека…»

Пророческие слова великого русского писателя сбылись, а история еще раз убедительно доказала, что даже в таком сугубо мужском деле, как война, женщине принадлежит далеко не последнее место.



 Б. А. Костин    Милосердие и отвага


[Становление]   [Государствоустроение]   [Либеральная Смута]
[Правосознание]   [Возрождение]   [Армия]   [Лица]
[Новости]